Она открыла дверь и сразу поняла: приехали не чай пить.
Сергей мялся на пороге, топтался, будто снег с ботинок стряхивал, хотя на улице апрель, сухо. Марина стояла позади, смотрела поверх его плеча — оценивающе, быстро: стены, пол, потолок. Давно не виделись, три месяца. Поздороваться не забыли, но без тепла. Так знакомые в поликлинике кивают.
— Мам, разговор есть, — Сергей переступил порог.
Она посторонилась. Прошла на кухню, налила чайник. Рука не дрожала. Она ещё не знала, о чём пойдёт речь, но что-то внутри уже село ровно, приготовилось.
— У тебя тут хорошо, — Марина оглядела кухню, провела пальцем по подоконнику, посмотрела на палец. — Уютно. Только ремонт старый. Линолеум ещё мамин, наверное?
— Свекрови, — поправила Людмила Петровна. — Ещё она стелила.
Марина кивнула, как будто это что-то объясняло.
— Мы по делу, — Сергей сел на табурет, локти на стол. — Ты не думай, мы не с пустыми руками. У нас предложение.
— Слушаю.
Он замолчал. Марина стояла у окна, спиной к ним, смотрела во двор.
— Мы решили расширяться, у Даши переходный возраст, ей нужна своя комната. У нас однушка, сама понимаешь. А у тебя две комнаты. Ты же одна. Не в обиду сказано.
— Не в обиду, — повторила Людмила Петровна.
— Мы бы здесь прописались, ремонт бы сделали. Тебе кухня, комната. А мы бы в зале. Нормально, не тесно. Даша наша вообще в восторге: бабушка рядышком, школа рядом…
— А я куда? — спросила Людмила Петровна.
Марина обернулась, удивлённо приподняла бровь.
— Как куда? Здесь же. С нами.
— А когда вы прописываетесь, я кто? Гость?
Повисла пауза. Сергей заёрзал. Марина помолчала, подбирая слова.
— Ну, хозяйка, конечно. Просто прописка. Формальность. Это же наша общая квартира будет. Семейная.
— Чья?
— Наша, — твёрдо сказала Марина. — Твоя, Серёжина, Дашина. Мы же не чужие.
Людмила Петровна посмотрела на сына. Он сидел, опустив голову, крутил пуговицу на куртке.
— Серёж, — сказала она тихо. — Ты сам-то как думаешь?
Он поднял глаза, быстро, виновато.
— Мам, ну а что нам делать? Ипотека душит. У Даши аллергия, ей условия нужны. Мы ж не просим подарить. Мы ж вместе жить предлагаем.
— Вместе, — кивнула она. — А если я не хочу вместе? Если я привыкла одна?
Марина вздохнула, как вздыхают на неуспевающего ученика.
— Людмила Петровна, ну сколько можно быть эгоисткой? У вас внучка растёт, ей нужна нормальная жизнь. А вы о своём комфорте. Мы же не выгоняем вас на улицу. Мы предлагаем семью.
— Я не эгоистка, — сказала Людмила Петровна. — Я у себя дома.
Марина открыла рот, но Сергей её опередил.
— Мам, ты пойми. У нас выбора нет. Мы на нервах уже месяц. Марина вон спать перестала. С работы чуть не уволили из-за больничных. Мы просто хотим жить нормально. А ты…
— А я что?
— А ты упираешься. Как будто мы враги.
Людмила Петровна медленно поставила чашку. Чайник уже остыл, она так и не налила.
— Враги не враги, — сказала она. — А только вы пришли ко мне не как к матери. Вы пришли квартиру просить. Или нет? Скажи честно.
Сергей молчал. Марина скрестила руки на груди.
— Мы пришли договариваться, — отчеканила она. — По-родственному. Без юристов, без скандалов. А вы сразу в штыки.
— А по-родственному — это как? — спросила Людмила Петровна. — Мне пакет собрать? Или вы сами привезёте, куда скажете?
Марина резко развернулась.
— Пойдём, Серёжа. Бесполезно.
Она вышла в коридор, загремела вешалкой. Сергей поднялся, помялся.
— Мам, ты не обижайся. Она не со зла. Просто устала очень. Мы все устали.
— Я тоже устала, Серёжа, — сказала Людмила Петровна. — Тридцать лет устаю. Сначала с тобой в декрете, потом на двух работах, потом твою свадьбу оплачивала, потом ваш ремонт, потом Дашкины садики, школы, кружки. Я не считала. А вы, я смотрю, посчитали.
— Мы ничего не считали, — он уже надевал куртку, не глядя на неё. — Просто жизнь сложная.
— Жизнь сложная, — повторила она. — Только ты вчера Марине сказал: «Мать у тебя одна, а жён ещё сто будет». Сказал?
Он замер. Медленно обернулся.
— Ты… откуда?
Марина похвасталась. В семейном чате, случайно. Не тебе, сестре своей. А сестра, матери, а мать, соседке, а соседка у нас в доме живёт. В обед пришла, рассказала. Земля слухами полнится, Серёжа.
Он стоял, держась за ручку двери. Лицо у него было белое.
— Мам, это просто слова. Дурацкая шутка. Я не всерьёз.
— Не всерьёз, — кивнула она. — А Марина всерьёз поверила. И пришла сегодня квартиру делить, пока я ещё тёплая.
— Мам, прекрати…
— Нет, это ты прекрати, — она подошла ближе. — Ты сын. Я тебя родила. Я тебя кормила, одевала, учила. Ты моя кровь. А для неё я — эгоистка с лишней площадью. И ты с ней согласен. Иначе бы не приехал.
Он молчал. Долго. Потом тихо сказал:
— Прости.
— За что?
— Не знаю. Просто прости.
Людмила Петровна смотрела на его седой затылок, на ссутуленные плечи. Тридцать пять лет её мальчику, а стоит, как провинившийся школьник.
— Иди, — сказала она. — Я подумаю.
Она думала неделю.
Спала плохо, просыпалась в четыре утра, смотрела в потолок. Соседка тётя Зина звала в гости, она отмахнулась — некогда. Разбирала антресоли, перебирала бельё. Нашла старую мужнину рубашку, долго держала в руках, потом аккуратно сложила обратно.
В пятницу оделась, взяла сумку и поехала в нотариальную контору.
Нотариус был пожилой, с большими усталыми руками и спокойным голосом. Спросил: — «Решение осознанное? Давление не оказывают?» Она ответила: «Осознанное. Не оказывают».
Подписала документы. Выходила на улицу, щурилась от солнца. Дышать стало легче. Или тяжелее — она не разобрала.
В воскресенье пришла Марина. Одна.
— Сергей не приехал, — сказала с порога. — У него спина. Я сама хотела. Вы поговорили — и молчите. Мы ждём ответ.
Людмила Петровна пригласила на кухню. Налила чай. Марина села, но к чашке не притронулась.
— Я вас слушаю, — сказала.
— Я была у нотариуса, — Людмила Петровна говорила ровно, без нажима. — Оставила завещание на племянницу. Катю, дочь моей двоюродной сестры. Она с детьми в Саратове, ей квартира нужнее.
Марина смотрела на неё, не мигая.
— Вы шутите.
— Нет.
— А Сергей? Ваш сын?
Сын получит то, что я ему при жизни дала. Восемьсот тысяч на машину. Триста на ремонт. Двести на Дашину школу. Я не считала, но Марина, вы посчитали. Я знаю.
Невестка медленно встала.
— Это месть.
— Это не месть. Это справедливость.
— Мы будем судиться, — голос Марины задрожал. — Серёжа ваш сын. По закону…
— По закону, да, кивнула Людмила Петровна. — Только закон не заставляет любить мать. И не заставляет ждать, пока она умрёт, чтобы въехать в её квартиру.
Марина пошла к двери. На пороге обернулась.
— Вы его больше не увидите. Вы понимаете?
Людмила Петровна не ответила. Стояла в коридоре, смотрела, как захлопывается дверь.
Вечером позвонил Сергей.
— Мам, это правда?
— Правда.
Долгое молчание. Потом он сказал:
— Ты нас похоронила.
— Нет, — ответила она. — Вы меня похоронили. Ещё когда живую в пансионат собрались. Я просто подписала бумаги.
Он сбросил. Она положила трубку и долго сидела в темноте. Свет не зажигала.
Через месяц пришло письмо из Саратова. Катя писала, что благодарит, что не ожидала, что приедет на майские, привезёт варенья из своей смородины. И фотографию прислала — трое детей, все рыжие, стоят относительно старого забора.
Людмила Петровна прикноппила фото к холодильнику магнитом из Геленджика. Постояла, посмотрела.
— Ничего, — сказала тихо. — Прорвёмся.
Вечером сварила пельмени. Достала сервиз «Зимняя вишня», накрыла на стол. Ела одна, из тарелки с незабудками. Потом вымыла посуду, вытерла руки и легла спать.
За окном догорал апрель. Соседи сверху начинали ремонт. Перфоратор гудел ровно, как большое сердце.
