Сумка стояла у кровати с вечера. Я сама её собирала — пелёнки, конверт на выписку, крошечные ползунки в бело-жёлтую полоску, которые купила ещё на восьмом месяце. Медсестра сказала: «К десяти утра», — и я кивнула, как будто это само собой разумеется. Муж ответит. Муж приедет. Муж всегда вовремя.
Я поставила телефон заряжаться и легла. Дочка спала рядом в прозрачном боксе — маленькая, сморщенная, с тёмным пушком на затылке. Я смотрела на неё и думала, что теперь всё будет иначе. Что Сергей это поймёт. Что три дня в роддоме — это три дня, когда мужчины взрослеют.
В десять утра он не пришёл.
Я позвонила — не взял. Написала — прочитал, но не ответил. Потом написал сам, в половине одиннадцатого: «Скоро буду». Я убрала телефон. Медсестра принесла документы на подпись. Нянечка помогла одеть Алиску — так мы её звали заочно, ещё до рождения, Алиска.
В одиннадцать он не пришёл.
Я позвонила ещё раз. На этот раз взял — голос сонный, тягучий, как будто только встал.
— Серёж, ты где?
— Еду, еду. Пробки.
— Какие пробки в воскресенье?
— Ну, — он помолчал. — Выезжаю.
Я положила трубку. Алиска возилась в конверте, пускала пузыри. Я смотрела в окно — там был серый февральский двор, голые деревья, машины вдоль бордюра. Напротив роддома, через дорогу, было кафе. Небольшое, с жёлтыми буквами на стекле. Я видела его три дня из окна палаты, но никогда особо не смотрела.
Теперь смотрела.
За одним из столиков у окна сидел мужчина. Синяя куртка. Тёмные волосы. Он сидел спиной ко мне, но я знала эту спину наизусть — сколько раз я смотрела на неё в темноте, когда он отворачивался к стене и засыпал быстрее, чем я успевала сказать «спокойной ночи».
Напротив него сидела женщина. Молодая. Коляска стояла рядом с их столиком — серая, дорогая, с большими колёсами.
Я простояла у окна, наверное, минуты три. Потом взяла сумку, попросила нянечку подержать Алиску и спустилась вниз — к дежурной медсестре.
— Мне нужно выйти на пять минут, — сказала я. — Документы все готовы?
— Готовы. Но вам лучше подождать мужа, — она посмотрела на меня поверх очков.
— Я ненадолго.
Я вышла через служебный выход, который мне показала Наташа — соседка по палате, которую выписали вчера. Февраль ударил сразу — в лицо, под куртку, в уши. Я перешла дорогу, толкнула дверь кафе.
Внутри пахло кофе и корицей. Играла тихая музыка — что-то джазовое, неопознаваемое. Я увидела их сразу.
Сергей сидел, держа чашку обеими руками. Он смеялся — голова чуть откинута назад, плечи расслаблены. Я не видела его таким расслабленным, кажется, месяца три. С тех пор, как живот стал заметным.
Женщина что-то говорила и улыбалась. Она была симпатичная — тонкие черты, коротко стриженные каштановые волосы. Из коляски рядом не было ни звука — ребенок спал.
Я подошла к столику и встала рядом.
Сергей поднял голову — и улыбка сошла с его лица так быстро, как будто кто-то выдернул шнур.
— Оля…
— Привет, — сказала я. — Ты же ехал.
Он поставил чашку. Женщина смотрела на меня с вежливым замешательством.
— Оль, подожди, это не…
— Не то, что я думаю? — я не повышала голос. В кафе было несколько других столиков, я чувствовала, что на нас смотрят, но мне было всё равно. — Ты не взял трубку в десять. Написал «скоро буду» в половине одиннадцатого. Сейчас почти двенадцать. Я стояла у окна палаты и видела тебя в лицо, Серёжа. Почти в лицо.
— Оля, — он встал. — Давай выйдем.
— Зачем выходить? Мне скоро возвращаться — там Алиска.
Женщина напротив него слегка выпрямилась.
— Простите, — сказала она. — Вы его жена?
— Да.
— Меня зовут Катя. Катя Лобанова. Я работаю с Сергеем.
Я посмотрела на неё. Потом на коляску.
— Мы случайно встретились здесь, — продолжила Катя. — Я живу в соседнем доме. Зашла сюда с дочкой. Сергей, видимо, тоже зашёл. Мы просто разговорились.
— Сколько времени вы разговариваете?
Катя чуть помолчала.
— Я пришла около девяти.
Я посмотрела на Сергея.
— Около девяти, — повторила я. — Ты был здесь в девять утра. Ты знал, что выписка в десять.
— Оля…
— Знал?
— Знал, — он не отвёл взгляд, но что-то в нём сдвинулось — такая мелкая, почти незаметная растерянность. — Я хотел зайти за кофе. Пять минут.
— Три часа, Серёжа. Три часа — это не пять минут!
В коляске рядом завозился ребёнок. Катя быстро наклонилась, поправила одеяло. Её дочке было, наверное, месяца три.
— Извините, — сказала Катя мне. Тихо, без аффектации. — Я не знала про выписку. Он не говорил.
— Ничего, — ответила я так же тихо. — Вы ни при чём.
Я повернулась к Сергею.
— Документы готовы. Машину поставь у служебного выхода, я скажу охраннику, он пропустит. Жди там.
И вышла.
—
Обратно через дорогу я шла медленнее, чем туда. Февраль уже не казался таким резким — может, потому что я немного согрелась в кафе, может, по другой причине. Я думала о том, что Алиска не знает ещё ни про какие выписки. Что ей три дня от роду, и её главная задача — сопеть и есть. Что у неё вся жизнь впереди, и я хочу, чтобы эта жизнь была хорошей.
Нянечка ждала меня у поста с Алиской на руках.
— Ну как, приехал?
— Приедет, — сказала я. — Сейчас будет.
Я взяла дочку. Она пахла молоком и тальком, и этот запах был таким настоящим, таким конкретным, что всё остальное — кафе, синяя куртка, джаз — немного отступило.
Медсестра выдала остаток документов. Я подписала, где указали. Оделась сама, одела Алиску — конверт застёгивался на три кнопки, руки немного тряслись, но я справилась.
Сергей ждал у служебного выхода. Машина стояла ровно там, где я сказала. Он вышел нам навстречу, потянулся взять сумку — я отдала. Потом он попытался взять Алиску — я не отдала.
— Оль…
— Потом, — сказала я. — Сначала домой.
Он не стал спорить.
——
В машине мы ехали молча.
Алиска спала в автолюльке — я сидела сзади, рядом с ней, положив руку на борт. Сергей вёл. На заднем стекле болтался ёлочный освежитель в форме ёлки — он висел там с декабря, я всё время забывала сказать, что надо снять.
— Она спит? — спросил он.
— Да.
— Хорошо.
За окном тянулись февральские улицы — серые, в крупитчатом снеге вдоль тротуаров. Прохожих мало. Пятно рекламы на торце дома: какой-то банк, какое-то предложение.
Я смотрела на Алиску. У неё была привычка — во сне слегка приоткрывать рот, как будто собирается что-то сказать и откладывает на потом. Я уже полюбила эту привычку.
— Оля, — сказал Сергей.
— Потом, — снова ответила я.
— Я просто хочу сказать…
— Серёжа. Потом.
Он замолчал. Красный сигнал впереди. Он остановил машину. Барабанил пальцами по рулю — несильно, почти беззвучно. Привычка.
Зелёный. Поехали.
Я думала о том, что роддом остался позади. Что впереди — квартира, в которой я была три дня назад ещё совсем другим человеком. Или тем же самым. Я не знала.
Мы припарковались у подъезда. Сергей взял сумку. Я взяла Алиску. Мы вошли в лифт. Поднялись на шестой. Он открыл дверь ключом — долго возился с замком, как всегда, потому что замок давно надо было поменять, а мы всё откладывали.
— Добро пожаловать домой, — сказал он негромко. Непонятно кому — мне или ей.
— Спасибо, — ответила я.
—
Дома пахло так же, как и три дня назад — немного кофе, немного пыли, немного его одеколона. На кухне в раковине стояли две чашки. Я насчитала их сразу — две. Не одна.
Я положила Алиску в кроватку — мы готовили её два месяца, белая, с мобилем-облачком. Алиска немного покрутила головой и затихла. Я вышла на кухню.
— Кто был здесь? — спросила я.
Сергей стоял у окна. Не обернулся сразу.
— В каком смысле?
— Две чашки в раковине. Я уехала в роддом в четверг. Сегодня воскресенье. Кто пил из второй?
— Мать заходила.
— Твоя мать приходила?
— Ну да.
— Когда?
— В пятницу, кажется.
Я открыла кран, взяла губку. Молча вымыла обе чашки. Поставила сушиться.
— Серёжа, — сказала я, не поворачиваясь. — Я хочу поговорить. Но не сейчас. Мне нужно покормить Алиску и поспать хотя бы час. Потом поговорим.
— Хорошо, — его голос был осторожным, как у человека, который идёт по льду и не знает, где тонко.
— И я хочу, чтобы ты был честным. Не сейчас — потом. Но честным.
— Я честный.
Я наконец повернулась.
— Ты сидел в кафе напротив роддома с девяти утра. В день выписки твоей дочери. Ты отключил звук на телефоне и не ответил ни разу, пока я не позвонила сама. Это нечестно, Серёжа. Даже подло!
Он смотрел на меня. В его глазах было то самое выражение, которое я научилась читать за четыре года брака: не вина — смятение. Он не чувствовал вины, он чувствовал, что попался.
— Я объясню, — сказал он.
— Я слушаю. Но не сейчас. Через два часа.
Я пошла к Алиске.
—
Она поела быстро — жадно, деловито, с полной серьёзностью. Я смотрела на неё и думала: вот человек, которому не надо ничего объяснять. Которому не надо говорить «будь честным». Которому ты просто нужна — вся, целиком, прямо сейчас.
Я уложила её и легла сама. Я думала, что не смогу заснуть, — но заснула раньше, чем дошла до конца этой мысли.
Проснулась через полтора часа. Алиска спала. В квартире было тихо.
Сергей сидел на кухне — кофе перед ним, телефон экраном вниз. Когда я вошла, убрал телефон в карман. Слишком быстро.
Я налила себе воды. Села напротив.
— Говори, — сказала я.
Он помолчал. Потом начал:
— Мы с Катей работаем вместе года два. Ты знаешь, мы одним проектом занимались — ну, тот тендер в ноябре. Она уходила в декрет раньше, чем закончили, было много… в общем, много общались.
— Я помню тот тендер, — сказала я. — Ты домой приходил в десять вечера. Я была на седьмом месяце.
— Да. — Он не стал отрицать. — Мы много работали.
— И?
— И ничего. Просто работали. — Он поднял на меня глаза. — Оль, я клянусь, между нами ничего нет.
— Ничего не было? Или ничего нет?
Пауза. Маленькая, почти незаметная — но я её поймала.
— Ничего нет, — повторил он.
— А было?
Он поставил чашку на стол.
— Оля…
— Да или нет.
— Это сложнее, чем да или нет.
Я кивнула. Очень медленно.
— Понятно.
— Подожди. — Он протянул руку, но я не подалась навстречу, и он убрал её. — Это было давно. До того, как ты забеременела. Один раз. Я… это была ошибка. Я сам остановил все.
— Один раз.
— Да.
— И сегодня ты случайно оказался в кафе напротив роддома именно тогда, когда я тебя ждала.
— Я зашёл за кофе. Увидел её. Мы заговорились. Оля, я не планировал — клянусь.
— Ты не планировал, — повторила я. — Ты просто не пришёл на выписку своей дочери. Не специально. Просто так получилось.
Он молчал.
Я встала. Прошла к окну — там был знакомый двор, деревья, машины. Я подумала, что три дня назад смотрела из другого окна на то же небо.
— Серёжа, — сказала я, не оборачиваясь. — Я не буду устраивать скандал. У меня нет на это сил, и, честно говоря, желания тоже нет. У нас три дня от роду дочь. Я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
— Какую?
— Я простила бы ошибку. Я бы, наверное, сумела это пережить, если бы ты сам рассказал. Но до того, как я случайно увидела тебя в окно. Ты понимаешь разницу?
Он молчал.
— Ты не пришёл на выписку не потому, что засиделся в кафе. Ты не пришёл, потому что тебе было важнее сидеть там. И это не про Катю даже. Это про то, что тебе самому было важнее.
Я повернулась.
— Я не собираюсь принимать никаких решений сегодня. Я хочу, чтобы ты это знал. Сегодня я буду кормить Алиску и спать. Завтра — тоже. Через неделю мы поговорим ещё раз, и ты скажешь мне всё честно. Не «один раз», не «ошибка» — честно. Тогда я буду думать.
— Оля…
— Это всё, что я сейчас могу.
Он кивнул. Очень тихо.
— Хорошо.
—
Следующие несколько дней были странными — плотными, как вата. Алиска спала, ела, смотрела в потолок — серьёзно, с видом человека, который решает важный вопрос. Сергей ходил по квартире тихо, готовил, два раза ездил за памперсами, один раз — за моими лекарствами. Я не прогоняла его и не звала.
На третий день позвонила его мать.
Я взяла трубку, потому что привыкла брать.
— Оля, — голос у Натальи Вадимовны был напряжённый, чуть выше обычного. — Как ты? Как Алиска?
— Хорошо. Всё хорошо.
— Слушай, я хотела спросить. Серёжа какой-то странный ходит. Что случилось?
— Поговорите с ним сами.
— Оля, ну…
— Наталья Вадимовна, — сказала я спокойно. — Я вас люблю и уважаю. Но я сейчас не могу разговаривать об этом. Я кормлю ребёнка раз в три часа и почти не сплю. Когда буду готова — поговорим.
Пауза.
— Хорошо, — сказала свекровь. — Прости.
Это было неожиданно.
— Я привезу вам суп завтра, — добавила она. — Можно?
— Можно, — сказала я. — Спасибо.
Наталья Вадимовна приехала на следующий день — ровно в полдень, с кастрюлей куриного супа и пакетом пирожков. Я открыла ей дверь, она зашла, разулась, повесила шубу — и первым делом пошла к Алиске.
— Господи, — сказала она тихо. — Красавица-то какая.
Алиска спала. Наталья Вадимовна стояла над кроваткой долго — молча, сложив руки на груди.
— Можно взять? — спросила она наконец.
— Подождите, пусть поспит. Она только час как уснула.
— Конечно, конечно. — Свекровь отошла от кроватки, прошла на кухню, начала доставать суп. — Ты есть хочешь?
— Немного.
Она налила мне суп, поставила тарелку. Сама уселась напротив с чашкой чая — Сергеев чай, с бергамотом, которого я не любила.
Мы помолчали.
— Оля, — начала она. — Я не буду лезть не в своё дело.
— Хорошо.
— Но я хочу сказать одну вещь.
Я ела суп и ждала.
— Он мне позвонил. Серёжа. Сказал, что натворил. — Она держала чашку обеими руками, смотрела в неё. — Я не буду его защищать. Он дурак. Был всегда немного дураком в таких вещах — в голове что-то случается, и он перестаёт думать. Но он не плохой человек. Это я знаю точно.
— Наталья Вадимовна, — сказала я. — Я не говорю, что он плохой.
— Нет?
— Нет. Это было бы проще.
Она посмотрела на меня. Потом кивнула — медленно, как будто что-то поняла.
— Ты умная девочка, — сказала она. — Ты всегда была умнее его. Я ему всегда говорила.
— Я не уверена, что это хорошо.
— Хорошо, — твёрдо сказала свекровь. — Это хорошо. Потому что один из двух должен быть умным.
Алиска запищала из комнаты. Я встала.
— Суп хороший, — сказала я. — Спасибо.
Наталья Вадимовна встала тоже — пошла за мной. Стояла в дверях, пока я брала Алиску.
— Можно теперь? — спросила она.
Я передала ей дочку. Свекровь взяла — уверенно, без суеты, как берут люди, которые уже держали младенцев. Покачала.
— Алиса, — сказала она. — Алисонька…
Алиска уставилась на неё с видом серьёзного изучения.
— Она на Серёжу похожа, — сказала Наталья Вадимовна. — Вот эти — лоб и нос. Его.
— Я вижу.
— А глаза — твои. Выражение ещё не то, но потом увидишь. Точно твои.
Я смотрела на них обеих. Думала о том, что вот оно — одна из тех вещей, которые не отменяются. Что бы ни произошло — эта женщина будет бабушкой Алиски. Эта кровь, это лицо, эти руки. Это навсегда.
—
Улыбка. Наверное, не по-настоящему — медсестра в роддоме говорила, что настоящие улыбки начинаются позже, что это рефлекс. Но она лежала у меня на руках, смотрела мне в лицо — и что-то произошло с уголками её рта. Что-то очень маленькое и очень конкретное.
Сергей стоял рядом. Увидел.
— Оль, — сказал он шёпотом. — Ты видела?
— Видела.
— Это улыбка?
— Наверное, рефлекс ещё.
— Всё равно.
Мы стояли рядом, смотрели на неё. В квартире было тихо. Я думала о том, что вот оно — самое странное в жизни: умещается в этих нескольких секундах. Рядом стоит человек, которому ты не доверяешь и которого любишь. Или уже не любишь. Или ещё любишь. Ты сама не знаешь.
— Я должен тебе кое-что сказать, — произнёс он. Тихо, не оборачиваясь.
— Говори.
— Это было не один раз.
Пауза.
— Сколько?
— Три месяца. Примерно. Осенью. Когда ты была на шестом и седьмом месяце.
Я стояла. Алиска зевнула — широко, беззубым ртом — и закрыла глаза.
— Потом я сам прекратил, — продолжил Сергей. — Это правда. Она хотела продолжать, я сказал нет. Сказал, что это ошибка.
— А в день выписки что было?
— В тот день утром она написала. Что хочет поговорить. Я пришёл — думал, пять минут. Думал, объясню, что у нас всё, что у нас ребёнок. Но она начала плакать, и я не смог уйти сразу.
— Ты не смог уйти от неё. Но смог не прийти ко мне.
Он ничего не сказал.
Я медленно опустила Алиску в кроватку. Выпрямилась.
— Спасибо, что сказал.
— Оля…
— Нет. Сейчас нет. — Я подняла руку. — Я не буду сейчас ничего решать. Это правда. Но я должна подумать. Не три дня — дольше. И ты должен дать мне это время.
— Сколько?
— Не знаю. — Я посмотрела на него. — Мне нужно понять, могу ли я с этим жить. Не «простить» — именно жить. Это разные вещи.
— Я понимаю.
— Не уверена, что понимаешь. Но ладно.
Я взяла плед с кресла и накрыла Алиску. Она спала уже — ровно, доверчиво, как умеют спать только те, кому ещё не надо ни в чём разбираться.
—
Через неделю я позвонила подруге — Лене. Мы дружили со студенчества, она жила в другом городе, но раз в несколько дней обязательно писала что-нибудь в духе «как там ваша пупсина».
— Лен, — сказала я. — Мне нужно поговорить.
— Слышу по голосу. Говори.
Я рассказала. Коротко, без подробностей — только главное. Она слушала, не перебивала. Потом сказала:
— Оль, я тебя спрошу одну вещь. Только честно.
— Ну.
— Если бы он сам рассказал. До выписки. До того, как ты увидела. Как бы ты отреагировала?
Я подумала.
— Не знаю. По-другому, наверное.
— Вот. — Лена помолчала. — Это важно, понимаешь? Не что он сделал — это ужасно, и я не оправдываю. А то, что он выбрал. Скрыть. Соврать «один раз». А потом — только потому что понял, что ты всё равно узнаешь.
— Да.
— Ты умная. Ты сама разберёшься. Я просто хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни решила — это правильное решение. Потому что оно твоё.
— Лен, ты всегда так говоришь.
— Потому что это всегда правда.
Я засмеялась. Впервые за эту неделю — по-настоящему.
— Лен, ты скоро приедешь?
— Как только пойдёшь гулять с Алиской, сразу приеду. Мне нужно понюхать ей темечко, иначе я не выживу.
— Понюхаешь, — пообещала я. — Она пахнет хорошо.
— Они все пахнут хорошо. Это эволюционная ловушка.
— Лен.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что. Позвони завтра.
Я положила трубку. За окном уже темнело — короткий февральский день заканчивался быстро, стремительно, как будто ему самому не очень нравилось быть. Я налила себе чаю, села у окна.
Сергей пришёл из магазина — принёс пакеты, поставил на кухню. Заглянул ко мне.
— Чай будешь? — спросил он. — Там купил твои — с мятой.
— Я уже налила.
— А, ну да. — Он помялся в дверях. — Алиска спит?
— Да. Только что накормила.
— Хорошо.
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он разбирает пакеты, как звякает что-то об полку холодильника. Обычные звуки обычной жизни. Я подумала, что вот оно и есть самое трудное: когда ничего не изменилось снаружи — те же звуки, тот же запах, та же синяя куртка на вешалке — а внутри что-то сдвинулось. И непонятно, встанет ли это обратно. И надо ли.
—
Я приняла его постепенно, как принимают большие решения — не в один момент, а маленькими кусочками, каждый день по чуть-чуть. Я смотрела на то, как Сергей берёт Алиску в три ночи, чтобы я поспала. Как неловко держит её сначала — и потом всё увереннее. Как разговаривает с ней — тихо, серьёзно, как со взрослым человеком, которому надо объяснить важную вещь.
Один раз я проснулась в четыре утра от тишины — Алиска не пищала, и это само по себе было странно. Встала, пошла в комнату.
Сергей сидел в кресле у кроватки. Алиска лежала у него на руках — он держал её осторожно, чуть неловко подперев локоть подлокотником. Оба спали. Она — с приоткрытым ртом, он — откинув голову назад, с совершенно расслабленным, почти детским лицом.
Я постояла в дверях. Потом вернулась в кровать.
Я не знала тогда ещё, что решу. Но я думала о том, что это тоже правда — не меньшая, чем та, другая. Что люди — сложнее, чем то, что они делают в один конкретный день. Что Алиска будет знать отца, который сидел с ней в четыре утра. И отца, который пропустил выписку. Это одно и то же лицо. Один и тот же человек.
Что с этим делать — это был мой вопрос. Только мой.
Я смотрела в потолок и думала.
Однажды вечером — Алиске было уже три недели — я сидела на кухне. Алиска спала, в квартире было тихо. Я листала что-то в телефоне — не читала, просто листала, как читают воздух. Сергей пришёл с работы, переоделся, поставил чайник. Сел напротив.
Мы помолчали минуту.
— Как прошёл день? — спросила я.
— Нормально. Сдали наконец ту документацию. — Он потёр лицо ладонями. — Ты спала?
— Часа два. Алиска давала поспать.
— Хорошо. — Пауза. — Я сегодня был.
— Где?
— У психолога. Записался на прошлой неделе, сегодня первый раз.
Я отложила телефон.
— И?
— Ничего особенного пока, — он говорил медленно, как будто пробовал слова на вес. — Рассказал. Она слушала. Задавала вопросы. Я понял, что не умею отвечать на некоторые вопросы.
— На какие?
— Ну, например: «Что вы чувствовали в тот момент?» — Он слабо усмехнулся. — Я понял, что не знаю. Что я вообще плохо понимаю, что чувствую. Всегда так было, наверное.
— Да, — сказала я. — Наверное.
— Она сказала, что это называется «алекситимия». Когда не можешь распознавать эмоции.
— Я знаю это слово.
— Откуда?
— Читала. — Я посмотрела на него. — Это не диагноз. Это просто особенность.
— Она тоже так сказала. Что работать можно.
Чайник свистнул. Он встал, залил кипяток. Поставил передо мной кружку — с мятой, мою. Поставил себе — с бергамотом.
Я держала кружку обеими руками.
— Серёжа, — сказала я. — Я не жду, что ты изменишься за три недели.
— Я понимаю.
— И я не жду, что ты объяснишь мне, почему всё так получилось. Я уже перестала ждать объяснений.
Он смотрел на меня.
— Я жду другого, — продолжила я. — Что ты будешь честным. Не потому что тебя поймали — а сам. По своей воле. Можешь?
— Не знаю, — сказал он. — Постараюсь.
— Это честный ответ.
Мы пили чай. За окном шёл снег — медленный, почти неохотный, февральский.
— Она пахнет молоком, — сказал вдруг Сергей. — Алиска. Каждый раз, когда беру её, — молоко и ещё что-то. Не знаю как назвать.
— Детское мыло, наверное.
— Нет, другое. — Он смотрел в окно. — Я не думал, что это вот так. Что её берёшь — и просто всё, ничего больше нет.
— Да, — сказала я. — Вот так.
Я подняла голову.
— Зачем?
— Хочу разобраться, — он говорил медленно, как будто заранее думал каждое слово. — Почему я делаю то, что делаю. Почему соврал. Почему утром поехал туда вместо того, чтобы… — Он остановился. — Я хочу понять. Не ради тебя даже — ради себя.
Я смотрела на него.
— Хорошо, — сказала я.
— Это не значит, что ты должна что-то решать прямо сейчас.
— Я знаю.
— Я просто хочу, чтобы ты видела.
— Я вижу, Серёжа.
Он кивнул. Встал, пошёл к раковине — вымыл чашки, которые там стояли. Это была его давняя привычка, которую я раньше не замечала, а теперь замечала: когда ему было неловко — он что-нибудь мыл.
Я смотрела на его спину.
Та же спина, что в кафе напротив роддома. Та же синяя куртка. И одновременно — что-то другое. Не знаю, что именно. Может, просто я смотрела иначе.
— Серёжа, — сказала я.
— Да?
— Мы не закончили говорить. Нам ещё долго говорить.
— Я знаю.
— И я не обещаю, чем это кончится.
— Я понимаю.
— Но я пока здесь.
Он обернулся. Посмотрел на меня — долго, без слов. Потом кивнул. Медленно.
— Я тоже.
В кроватке в соседней комнате завозилась Алиска. Я встала и пошла к ней. Она лежала с открытыми глазами — серьёзная, сосредоточенная, смотрела в потолок.
— Привет, — сказала я. — Ты чего?
Она повернула голову на мой голос. И снова — то самое движение в уголках губ. Рефлекс или нет — неважно.
Я взяла её на руки.
В квартире было тихо. За окном — поздний февраль, почти март. Снег лежал на подоконнике — мокрый, тяжёлый, уже не зимний. Завтра, наверное, растает.
Я стояла с Алиской у окна и думала о том, что жизнь — это не то, что происходит один раз и заканчивается. Это каждый день заново. Каждое утро — выбор. Иногда правильный, иногда нет.
И что важнее всего — не то, что он выбрал тогда. А то, что я выберу сейчас.
