— Маша, всё. Или я, или она.
Вадим бросил ключи на тумбочку в прихожей так, что они со звоном отскочили и упали на пол. Маша вздрогнула. Она как раз натирала зеркало шкафа-купе, пытаясь стереть крошечные отпечатки детских пальчиков.
— Вадим, ты чего? Устал? — спросила она примирительно, не поворачиваясь.
— Я устал от твоей матери, Маша. От Антонины Петровны. Это последняя капля.
Маша обернулась. Муж стоял, расставив ноги, словно готовился к драке. Его лицо, обычно добродушное и немного утомленное, сейчас было багровым.
— Что случилось? Мама опять что-то сказала?
— Сказала? Да она сделала! Я прихожу домой, в *свой* дом, понимаешь? Хочу сесть в *свое* кресло, в котором десять лет сижу. А кресла нет!
— Как нет? — Маша нахмурилась. — Куда оно могло деться?
— А вот туда! — Вадим ткнул пальцем в угол гостиной. — Твоя мама решила, что по фэншую у нас тут должна стоять драцена. А кресло… кресло теперь на балконе. Под открытой форточкой. В декабре!
Он говорил тихо, почти шипел, и от этого становилось только страшнее.
— Господи… — Маша прикрыла рот рукой. — Я поговорю с ней. Вадим, она же не со зла. Она хочет как лучше.
— Как лучше для кого? Для фэншуя? Для драцены? Маш, я неделю ем пересоленный суп. Потому что «настоящая хозяйка не должна жалеть соли». Я не могу найти свои носки, потому что она считает, что мужские и женские вещи нужно хранить строго раздельно, и переложила их в твой ящик. Я вчера открыл ящик, а на меня твой бюстгальтер смотрит! Я чуть не поседел!
Маша невольно фыркнула, но тут же осеклась под его гневным взглядом.
— Прости. Это… это правда перебор.
— Перебор? — Вадим сделал шаг к ней. — Это не перебор, Маша. Это оккупация. Вчера она отчитывала меня за то, что я купил дорогой сыр. Понимаешь? Меня! Сорокалетнего мужика, который пашет на двух работах, чтобы эта квартира, этот сыр и всё остальное у нас было!
— Вадим, но мама…
— Что «мама»? — взорвался он. — Она продала свою однушку, дала нам три миллиона, чтобы мы купили эту трешку, я помню! Но остальные семь миллионов заплатил я! Это моя квартира на две трети! И я хочу в ней жить, а не выживать!
— Ты же сам согласился, чтобы она с нами жила, — тихо напомнила Маша.
— Я согласился, чтобы она жила. А не чтобы она делала из моей жизни ад! Я думал, это будет тихое соседство. Ну, приготовит что-то, с Сашкой посидит. А не вот это вот всё! Перестановка мебели, лекции по экономии, контроль за продуктами… Она что, думает, раз денег дала, то купила и нас впридачу?
— Я поговорю с ней, Вадим. Серьезно поговорю.
— Нет. — Он отрезал, подняв руку. — С ней говорить бесполезно. Она будет плакать, хвататься за сердце, говорить, как она ради тебя на всё пошла. Я это уже проходил. Поэтому я говорю с тобой. Я ставлю вопрос ребром.
Он подошел вплотную и заглянул ей в глаза.
— Или я, или она. Третьего не дано. Либо мы живем здесь вдвоем, с Сашкой, как нормальная семья. А ей снимаем квартиру. Я даже готов половину аренды платить, чёрт с ним. Либо…
— Либо что? — шепотом спросила Маша.
— Либо я съезжаю. Вот прямо сегодня. А вы живите тут в своем фэншуе. С драценой и пересоленным супом. Выбирай, Маша.
Он развернулся и ушел в спальню, громко хлопнув дверью. Маша осталась стоять в прихожей. В горле стоял ком. В соседней комнате послышался скрип дивана, и в коридор вышла ее мать, Антонина Петровна. Невысокая, полная, с искусно уложенными седыми волосами и выражением вечной скорби на лице.
— Машенька, что за крики? Зятек опять недоволен? — спросила она голосом мученицы. — Кресло ему не понравилось, где стоит? Так я же для него старалась, для его здоровья. Там поток энергии был заблокирован, я в журнале читала.
Маша молча смотрела на мать. Поток энергии. А у нее сейчас в груди был заблокирован поток воздуха.
— Мам… Вадим поставил ультиматум.
— Какой еще ультиматум? — Антонина Петровна поджала губы. — Не нравится ему, что ли, что я о вас забочусь?
— Он сказал… или ты, или он.
На лице Антонины Петровны промелькнуло что-то похожее на торжество, но тут же сменилось горькой обидой.
— Вот как… Вот, значит, как он ценит мою помощь. Я квартирку свою, единственное, что у меня было, продала. Чтобы у вас, у молодых, гнездо было. Чтобы Сашенька в отдельной комнате рос. Я все для вас, всю себя… А теперь меня — на улицу?
Она картинно прижала ладонь к груди.
— Никто тебя на улицу не выгоняет, мам. Он предлагает снять тебе квартиру.
— Снять? — Антонина Петровна фыркнула. — Это чтобы я, как побирушка, по чужим углам мыкалась? В своем-то возрасте? Нет уж, доченька. Я в этот дом душу и деньги вложила. И это мой дом тоже. И если твой муж не может этого понять, то это его проблемы.
— Это и мои проблемы, мама! — не выдержала Маша. — Он мой муж, а ты моя мать! Вы меня разрываете на части!
— А ты выбирай, что тебе важнее, — неожиданно жестко сказала Антонина Петровна. — Мать, которая тебе жизнь дала и последнее отдала. Или мужик, который сегодня есть, а завтра — нет. Подумай хорошенько, Маша.
Она развернулась и с достоинством удалилась в свою комнату, оставив Машу в полном смятении. Вечер прошел в гнетущей тишине. Вадим не выходил из спальни. Антонина Петровна гремела кастрюлями на кухне, показательно вздыхая. Сашка, почувствовав напряжение, капризничал и не хотел засыпать.
Когда Маша наконец уложила сына, она тихо вошла в спальню. Вадим лежал на кровати одетый, уставившись в потолок.
— Вадим?
— Ты выбрала? — спросил он, не поворачивая головы.
— Это не так просто. Ты же знаешь, мама дала нам деньги…
— И что? Я должен теперь до конца жизни терпеть ее выходки? Маш, я тебе не мальчик. Я хочу приходить домой и отдыхать. А не воевать за право сидеть в своем кресле и есть недосоленный суп.
— Она просто пожилой человек. Со своими причудами.
— Причуды — это когда человек в чай три ложки сахара кладет. А когда он без спроса переставляет твою мебель, роется в твоих вещах и указывает, на что тратить твои же деньги, — это, извини, хамство. И нарушение границ.
— Я понимаю, — Маша села на край кровати. — Но куда она пойдет?
— Я же сказал. Снимем ей квартиру. Хорошую. Рядом. Будешь к ней хоть каждый день ходить. Я слова не скажу. Но не здесь. Мой дом — моя крепость. А у нас тут проходной двор с вечно недовольным комендантом.
— А если она не согласится?
— Значит, ты ее уговоришь. Ты же дочь. Скажи ей, что это мое требование. Мое последнее слово. Если она любит тебя и внука, она поймет.
Маша представила этот разговор. Мать будет плакать, говорить, что дочь ее предала, что Вадим ее настроил против родной кровиночки. Потом схватится за сердце. Потом заявит, что никуда из «своего» дома не уйдет.
— Это будет война, Вадим.
— Она и так уже идет, Маша. Просто до сих пор воевал только я. А теперь в бой вступаешь ты. Либо на моей стороне, либо на ее. Завтра утром я жду твоего решения.
Он отвернулся к стене. Маша осталась сидеть в темноте. Она чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью. С одной стороны — муж, которого она любила, отец ее ребенка, ее опора. С другой — мать, которой она была обязана. И обе стороны тянули канат, грозя сбросить ее вниз.
Утро началось с грохота. Маша выскочила из спальни и увидела, что Вадим тащит с балкона кресло.
— Доброе утро, — буркнул он.
— Что ты делаешь?
— Возвращаю статус-кво. Пока еще в своем доме.
В коридор вышла Антонина Петровна. Увидев Вадима с креслом, она всплеснула руками.
— Вадим! Куда ты его тащишь? Там же теперь драцена! Поток Ци нарушишь!
— Поток Ци может идти лесом, Антонина Петровна, — пропыхтел Вадим, втискивая кресло на его законное место. — А я хочу сидеть там, где привык.
— Какой же ты упрямый! — Антонина Петровна с укором посмотрела на Машу. — Машенька, ну скажи ты ему!
В этот момент Маша поняла, что больше не может. Всё. Конец. Ее внутренний буфер, смягчавший удары с обеих сторон, просто сгорел. Внезапно она почувствовала не отчаяние, а ледяное, кристально чистое спокойствие.
— Мама, — сказала она ровным голосом. — Вадим. Садитесь, пожалуйста.
Муж и мать удивленно переглянулись. Вадим плюхнулся в свое отвоеванное кресло. Антонина Петровна, поджав губы, присела на краешек дивана.
— Я сделала выбор, — объявила Маша, стоя посреди гостиной.
Вадим облегченно выдохнул. Антонина Петровна победоносно улыбнулась. Оба были уверены, что Маша выбрала именно их.
— Знаете что? Вы оба невыносимы. — Маша обвела их тяжелым взглядом. — Ты, Вадим, устал. Я это вижу. Но вместо того, чтобы поговорить, найти решение, ты устроил истерику и поставил ультиматум, как капризный ребенок. «Или я, или она». Ты поставил меня в положение, когда любой мой выбор делает меня предательницей. Это низко.
Вадим открыл было рот, но Маша остановила его жестом.
— А ты, мама… Ты решила, что три миллиона рублей дают тебе право собственности на нашу семью. Ты контролируешь, критикуешь, манипулируешь. Твоя «забота» — это просто способ самоутвердиться за наш счет. Ты не уважаешь ни меня, ни моего мужа, ни наш дом.
— Машенька, как ты можешь?! — взвизгнула Антонина Петровна. — Я же…
— Молчать! — Голос Маши был тихим, но в нем прозвенела сталь. Антонина Петровна осеклась. — Вы оба превратили мою жизнь в поле боя. Вы тянете меня в разные стороны, совершенно не думая обо мне. И о Сашке. Он чувствует всё это напряжение, он стал нервным, он плохо спит. А вам обоим плевать. У вас своя война.
Она сделала паузу, наслаждаясь ошеломленной тишиной.
— Так вот, мой выбор. Я не выбираю между вами. Я выбираю себя. И своего сына.
Она повернулась к матери.
— Мама, мы продаем эту квартиру.
— Что?! — хором воскликнули Вадим и Антонина Петровна.
— Мы ее продаем. Оцениваем по рыночной стоимости. Из полученной суммы я возвращаю тебе твои три миллиона. Плюс проценты. Посчитаем по средней ставке банковского вклада за эти годы. Чтобы все было честно. На эти деньги ты купишь себе однокомнатную квартиру. Где захочешь. И будешь там единственной и полноправной хозяйкой. Сама решишь, где ставить кресло, и сколько соли сыпать в суп.
Антонина Петровна смотрела на нее, как на привидение.
— Продать… Да ты с ума сошла! Я не согласна! Это и мой дом!
— Нет, мама. Это наша с Вадимом квартира, купленная с твоей финансовой помощью. А твой дом будет там, куда ты вложишь свои деньги. Мы с Сашей будем приходить в гости. С тортиком.
Затем Маша повернулась к мужу.
— А мы, Вадим… На оставшиеся деньги мы возьмем в ипотеку двушку. Маленькую. Скорее всего, на окраине. Нам придется экономить. Забыть про отпуск на море и дорогой сыр. Я тоже выйду на работу, когда Сашке дадут садик. Будет трудно. Но это будет *наша* квартира. Без долгов, без обязательств, без ультиматумов. И главное — без необходимости выбирать.
Вадим смотрел на жену широко раскрытыми глазами. На его лице читалось смятение, шок и что-то еще… Похожее на уважение.
— Маша… Ты это серьезно?
— Абсолютно. Я даю риелтору объявление сегодня же.
— Ты не имеешь права! — закричала Антонина Петровна, вскакивая. — Это предательство! Я на тебя жизнь положила, а ты?!
— Ты положила на меня жизнь, мама. А теперь я хочу пожить свою. — Маша посмотрела на них обоих, на растерянного мужа и на побагровевшую от ярости мать. — Я свой выбор сделала. А теперь выбирайте вы. Хотите идти со мной в эту новую, сложную, но *нашу* жизнь — добро пожаловать. Не хотите — что ж, дверь открыта для всех. Я устала выбирать между вами. Теперь выбирайте вы — со мной или без меня.
