Тарелка ударилась о стену в сантиметре от её виска.
Осколки белого фарфора разлетелись по кухонному полу — острые, мелкие, как зубы. Марина не вздрогнула. Она даже не отшатнулась. Просто стояла у плиты, держа в руках полотенце, и смотрела на белые черепки у своих ног.
Тишина после удара была оглушительной.
— В следующий раз не промахнусь, — сказал Андрей спокойно. Именно это спокойствие и было самым страшным — не крик, не ярость, а ровный, почти скучный голос человека, который сообщает прогноз погоды.
Он вышел из кухни. Через минуту из комнаты донёсся звук телевизора.
Марина опустила глаза на осколки. Потом медленно, очень медленно опустилась на корточки и начала собирать их руками — по одному, аккуратно, складывая в горсть. Один осколок порезал палец. Она посмотрела на тонкую красную линию, на маленькую каплю крови, и вдруг подумала: «Вот так и выглядит моя жизнь. По кусочкам. Собираю сама. Режется».
Она выбросила осколки в мусорное ведро. Вымыла руки. Перемотала палец полоской пластыря, найденной в ящике. Потом вернулась к плите — суп всё ещё кипел — убавила огонь и помешала.
Когда Андрей через полчаса вернулся на кухню, она поставила перед ним тарелку.
— Горячее, — предупредила она. — Осторожно.
Он сел. Взял ложку. Попробовал.
— Недосолено, — сказал он, не глядя на неё.
— Извини.
Она взяла солонку и поставила рядом с его тарелкой. Он не сказал «спасибо». Она не ждала.
Это началось не сразу.
Марина иногда пыталась вспомнить — когда именно? Когда был первый раз? Не тарелка — тарелка была уже потом, уже после многого. Первый раз был что-то другое. Слова, наверное. Слова всегда первыми.
Они познакомились двенадцать лет назад на дне рождения общей подруги. Андрей тогда был смешливым, громким, умел рассказывать истории так, что весь стол хохотал. Марина влюбилась именно в этот смех — открытый, немного хулиганский. Она думала, что такой человек не может быть злым. Смеющиеся люди не бывают злыми. Она тогда так думала.
Они поженились через два года. Ещё через год родилась Катя.
Первый раз — она всё-таки вспомнила однажды — был когда Кате было три месяца. Марина не спала третью ночь подряд, девочка кричала с коликами, и Андрей, которого разбудили в половину третьего, сказал ей: «Ты вообще умеешь быть матерью? Или это тоже не твоё?»
«Это тоже» — потому что перед этим она ушла с работы в декрет, и он уже успел сказать ей, что она «ничего не умеет делать до конца».
Она тогда не поняла, что это начало. Она думала — усталость, стресс, молодые родители, всякое бывает. Она извинилась. За что — уже не помнила.
Катя сейчас была у бабушки — у мамы Марины, в Нижнем. Каждое лето, два месяца. Это были лучшие два месяца в году — не потому что Марина не скучала по дочери, она скучала страшно. А потому что знала: Катя там в безопасности. Не видит. Не слышит. Не собирает осколки.
Телефон лежал на подоконнике. Марина смотрела на него и думала о том, что можно позвонить маме. Прямо сейчас. Сказать: «Мам, я хочу приехать». Просто так. Просто приехать и побыть там, где тарелки стоят на полках и не летают.
Она не позвонила.
Вместо этого она вышла на балкон. Июль, вечер, тёплый воздух пах где-то жареным мясом и немного бензином — обычный городской запах. Внизу шли люди. Женщина с коляской. Двое подростков на велосипедах. Пожилой мужчина с маленькой собакой.
Обычная жизнь. Обычный вечер. Она стояла на балконе четвёртого этажа и смотрела вниз и думала: они не знают. Никто из них не знает, что происходит здесь, за этой стеной. И она — Марина, тридцать четыре года, педагог, мать одного ребёнка, жена Андрея Соколова — стоит здесь и думает о том, что в следующий раз он может не промахнуться.
«Следующий раз не промахнусь».
Он сказал это так, будто обещал.
Подруга Лена позвонила на следующий день, в обед.
— Привет! Как ты? Мы с Серёжей в субботу устраиваем шашлыки, приедешь? С Андреем, конечно.
— Спасибо, Лен. Я уточню у Андрея.
— Ты всегда «уточню у Андрея». — Лена засмеялась. — Ладно, уточни. Но лучше приезжайте, мы сто лет не виделись.
— Я постараюсь.
После звонка Марина долго сидела с телефоном в руках. «Мы сто лет не виделись» — это была правда. Последний раз они виделись с Леной на Новый год, а сейчас июль. Семь месяцев. Андрей не любил, когда она куда-то ходила без него. А с ним — она не хотела никуда идти. Поэтому она никуда не ходила.
Постепенно, незаметно, её мир сжался до этой квартиры. До кухни, где летают тарелки. До балкона, где она стоит и смотрит вниз на чужую обычную жизнь.
Она убрала телефон и начала мыть посуду.
— Лена зовёт в субботу на шашлыки, — сказала Марина вечером.
Андрей не оторвал глаз от экрана.
— Нет.
— Почему?
Теперь он поднял взгляд. Медленно. С тем выражением, которое она хорошо знала — чуть приподнятые брови, лёгкое удивление, как будто она сказала что-то невероятно глупое.
— Потому что не хочу ехать к твоей Лене и слушать, как её муж рассказывает про свою новую машину.
— Хорошо, — сказала Марина. — Тогда я одна съезжу?
Пауза.
— Одна? — повторил он, как будто попробовал слово на вкус. — Зачем тебе одной?
— Мы давно не виделись. Я соскучилась.
— По кому ты соскучилась? По Лене? Ты с ней созваниваешься каждую неделю.
— Это не то же самое, что видеться.
Андрей отложил пульт. Встал. Прошёл мимо неё на кухню, налил воды, выпил, поставил стакан. Марина стояла в дверях и ждала.
— Езжай, — сказал он наконец, не поворачиваясь. — Езжай, конечно. Ты у нас свободная женщина.
«Свободная женщина» — это было произнесено особым образом. Она знала этот тон. Это означало: «Езжай, и потом я тебе это припомню». Это означало: «Езжай, и по дороге домой думай о том, что тебя ждёт». Это означало много всего, кроме того, что значили сами слова.
— Я не поеду, — сказала Марина.
— Ну и правильно. — Он взял пульт обратно. — Позвони ей, скажи, что у тебя дела.
Марина позвонила Лене и сказала, что у неё дела.
Ночью она не спала.
Лежала на краю кровати — она всегда теперь спала на краю, как будто готовилась в любой момент встать и уйти — и смотрела в потолок. Андрей спал, дышал ровно. Обычный человек. Лежит рядом и дышит ровно. Завтра встанет, выпьет кофе, поедет на работу. Коллеги скажут: «Андрей Николаевич, добрый день», и он скажет «добрый день» и будет вежливым, нормальным, обычным.
Никто не знает.
Она думала: а если бы кто-нибудь видел? Если бы камера, если бы запись — тарелка, летящая над головой, и это спокойное «следующий раз не промахнусь». Что бы сказали люди? «Уходи». Легко сказать.
Куда уходить?
Катя вернётся через три недели. У Кати здесь школа, подруги, всё, что она знает. Марина работала на полставки — онлайн-репетиторство, немного денег, не хватит на съём. Мама в Нижнем, двухкомнатная, там и так Катя сейчас. Можно было бы, конечно, можно. Но это значит — всё. Развод, делёж, суды, и Катя посередине, и Андрей, который в суде будет вежливым и нормальным и обычным, и кто поверит, что он бросал тарелки?
Осколков нет. Она выбросила сама.
Она вдруг подумала об этом: она выбросила осколки сама. Сама убрала следы. Зачем она это сделала? Привычка, наверное. Убрать, чтобы не было. Не было — значит, не было.
Марина осторожно встала с кровати. Прошла на кухню, не включая свет. Стояла в темноте и смотрела на то место у стены, где ударилась тарелка. При дневном свете было видно — небольшая выбоина в штукатурке. Она её не убрала. Не могла же она заштукатурить стену.
Вот. Вот доказательство.
Она провела по выбоине пальцем.
Утром Андрей был в хорошем настроении.
Это тоже было частью — хорошее настроение после. Как будто выпустил пар и стало легче. Он сварил кофе на двоих, поставил перед ней чашку, сказал:
— Сегодня вечером хочу заказать пиццу. Как ты?
— Хорошо, — сказала она.
— Какую возьмём? Пепперони?
— Как хочешь.
— Ты всегда «как хочешь». — Он улыбнулся — почти как раньше, почти как тот смеющийся человек с вечеринки. — Скажи, что ты хочешь.
Марина посмотрела на него. На это знакомое лицо, которое она знала двенадцать лет. На улыбку.
— Маргариту, — сказала она.
— Маргариту так маргариту. — Он допил кофе. — Вечером тогда.
Он ушёл на работу. Она вымыла чашки. Посмотрела на выбоину в стене.
Потом взяла телефон и написала Лене: «Можем встретиться не в субботу? Мне нужно поговорить».
Лена ответила через три минуты: «Конечно. Когда?»
«Завтра?»
«Давай. В нашем кафе в два?»
Марина написала «да» и убрала телефон. Села на кухонный стул. Долго сидела, не делая ничего, просто сидела и дышала.
Это был очень маленький шаг. Почти незаметный — встретиться с подругой, поговорить. Но что-то в этом маленьком шаге было другим. Она не сказала Андрею. Она написала Лене сама, не дожидаясь разрешения. Она сказала «маргариту» вместо «как хочешь».
Очень маленький шаг.
Но вчера она убирала осколки и думала «вот так выглядит моя жизнь». А сегодня утром написала подруге.
За окном был июль. Тёплый, длинный, всё ещё впереди.
Марина поставила на плиту чайник. Достала из ящика новую кружку — ту, которую купила сама, без спроса, просто потому что понравился цвет. Синяя, с белыми точками, немного похожая на ночное небо.
Налила чай.
Пила медленно, держа кружку двумя руками, и смотрела в окно.
Пластырь на порезанном пальце немного тянул кожу. Она отклеила его, посмотрела — порез почти затянулся. Маленький, едва заметный.
Заживает.
