— Андрей, я больше не могу. Слышишь? Не могу вот так сидеть и ждать, пока у нас накопится нужная сумма, пока мы найдем трехкомнатную квартиру, пока ты решишь, что условия наконец подходящие. Мне сорок лет. Сорок. Ты понимаешь вообще, что это значит?
Андрей стоял у окна и смотрел на двор. Там качались голые ветки тополя, которые каждую весну давали пух, залетавший в форточку и оседавший на подоконнике. Елена ненавидела этот пух. Андрей его не замечал. Сейчас он тоже не оборачивался.
— Я понимаю, — сказал он ровно, без интонации.
— Нет, не понимаешь. Если бы понимал, мы бы не говорили об этом в сотый раз. У меня биологические часы, Андрей. Это не метафора, это медицина. Каждый год после тридцати пяти вероятность нормальной беременности падает. А мне уже сорок.
Она вытерла нос тыльной стороной ладони. Не платком, не изящно, а вот так, по-детски, потому что слез не ожидала и носового платка рядом не было. Просто сидела на кухне в старых трениках, пила чай, и вдруг накрыло. Как будто внутри что-то щелкнуло и слова полились сами.
— Лен, мы это уже обсуждали.
— И что? Это что-то изменило? Ты сказал «нам нужно еще подождать», и мы подождали. Год. Два. Три. Сколько еще ждать? Пока мне стукнет сорок пять?
Андрей наконец повернулся. Он был высоким, немного сутулым, с той особенной сутулостью людей, которые много времени проводят за компьютером. Лицо усталое, но не от этого разговора. Просто всегда немного усталое. Елена знала это лицо наизусть, каждую складку у глаз, каждую морщину у рта. Десять лет.
— Мы живем в однушке, которую снимаем. У нас нет своего жилья. У нас нет подушки безопасности. Куда рожать ребенка?
— Сюда. В эту однушку. Люди рожают в худших условиях.
— Лена.
— Не надо «Лена» таким тоном. Я не истеричка. Я просто говорю факт. Если ждать идеальных условий, можно ждать вечно.
Он прошел к столу, сел напротив нее. Взял в руки кружку, которую она поставила ему заранее, привычно, не думая. Отхлебнул.
— Мне нужно, чтобы ребенку было куда расти. Своя комната. Нормальная школа рядом. Чтобы не думать постоянно, хватит ли на еду.
— У нас хватает на еду, Андрей.
— Пока хватает.
— Всегда что-то «пока». Пока не потерял работу, пока не заболел, пока не случилось что-то еще. Так нельзя жить.
Он поставил кружку. Посмотрел на нее долго, и она не могла прочитать этот взгляд. Раньше, в первые годы, она умела читать его взгляды. Потом стало сложнее.
— Я не говорю «никогда», — сказал он наконец. — Я говорю «не сейчас».
— А когда?
— Когда накопим на первый взнос. Когда возьмем ипотеку на нормальную квартиру. Когда у меня будет стабильный доход без фриланса.
— Это еще лет пять.
— Может, три.
— Андрей. Мне будет сорок три. Ты слышишь себя?
Он слышал. Это было видно по тому, как он сжал пальцы вокруг кружки, чуть крепче, чем нужно. Но не отступил.
— Слышу. И все равно считаю, что торопиться нельзя.
Елена встала. Налила в раковину воды, хотя мыть ничего не собиралась. Просто нужно было куда-то деть руки.
— Ты знаешь, что меня больше всего пугает? — спросила она, глядя на струю воды. — Что ты всегда найдешь причину. Сначала квартира, потом машина, потом ремонт, потом что-то еще. И я буду стоять в очереди за всем этим. За всем этим, кроме ребенка.
Он ничего не ответил. Она закрыла кран и пошла в комнату. Легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок.
Потолок в их однушке был с трещиной. Небольшой, от угла до середины, зигзагообразной. Хозяйка обещала заделать в прошлом году, так и не заделала. Елена лежала и смотрела на эту трещину, и думала о том, что она уже почти как часть интерьера. Своя. Привычная.
Они познакомились десять лет назад, на корпоративе какой-то компании, куда Елену позвала подруга Света. Сама Света там работала, Елена нет, но Света умела уговаривать, и Елена пришла. Андрей тогда еще не был айтишником в том смысле, в котором он айтишник сейчас. Он что-то делал с сайтами, брал мелкие заказы, перебивался. Был немного нервным, много говорил о деньгах даже тогда, в самом начале, что Елена поначалу принимала за практичность.
Практичный мужчина. Это казалось достоинством.
Они встречались полгода, потом съехались, потом поженились. Все шло поступательно, без спешки, как Андрей любил. Он нашел хорошую работу, потом еще лучше, дорос до старшего разработчика, стал зарабатывать нормально. Елена работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, работа была не самой интересной, но стабильной. Они откладывали. Снимали квартиру, откладывали, планировали.
Ребенок всегда был в планах. Просто всегда немного потом.
Когда Елене было тридцать пять, она первый раз серьезно заговорила об этом. Андрей тогда сказал: «Подождем, пока Серёга отдаст долг, и сразу закроем вопрос с машиной, а потом начнем копить на квартиру серьезно». Серёга отдал долг, машину не купили, зато сделали ремонт в съемной квартире за свой счет, потому что хозяйка не хотела, а жить в облезлости было невозможно. Деньги ушли.
Когда Елене было тридцать семь, Андрей потерял работу. Не на долго, на четыре месяца, но это было страшно. Елена видела, как он менялся в те четыре месяца. Становился тише, замкнутее, вставал по ночам и сидел с телефоном в темноте. О ребенке она тогда не заикалась. Потом, когда он нашел новое место, лучше прежнего, она снова заговорила. Андрей сказал: «Сначала поработаю полгода, убежусь, что место надежное». Она подождала полгода. Потом он сказал про квартиру.
Три комнаты. Конкретная цифра в накоплениях. Конкретный срок.
Только срок всегда двигался.
Елена знала, что за этим стоит. Не в смысле «знала умом», она знала нутром. Он рассказывал ей про детство скупо, без надрыва, просто как факты. Отец пил, мать работала на двух работах, они с братом донашивали чужую одежду. Не голодали, но было близко. Андрей помнил, как в девятом классе не ехал с классом на экскурсию, потому что денег не было, и врал всем, что заболел. Он хорошо это помнил. Может, даже слишком хорошо.
Детские травмы родителей. Это отдельная история, долгая.
Елена не голодала. Ее семья была обычной, советской, небогатой, но без таких крайностей. Она не понимала этот страх кожей, только головой. А голова и кожа, как выяснилось, понимают по-разному.
Она лежала на покрывале и смотрела в трещину. За стеной Андрей что-то делал на кухне, наверное, мыл посуду. Он всегда мыл посуду после ссор. Это был его способ прийти в себя.
Ей было сорок лет. Она работала бухгалтером, ездила по утрам в набитом автобусе, иногда думала, что надо бы найти что-то поинтереснее, но как-то руки не доходили. Она любила своего мужа. Злилась на него. Боялась, что любви не хватит еще на три года ожидания.
Это была правда, которую она боялась додумывать до конца.
Следующие несколько дней они ходили рядом, как два корабля в тумане. Вежливо. Немного отдельно. Андрей приходил с работы, ел, что она готовила, говорил «спасибо», смотрел что-то в ноутбуке. Елена ложилась спать раньше него. По утрам они пили кофе молча, но молчание было не злым, а каким-то усталым.
Она позвонила Свете в среду, выйдя на обед.
— Ну и как обычно, — сказала Света, выслушав. — Он опять про квартиру?
— Про квартиру, про деньги, про подушку безопасности.
— Лен, я тебе уже год говорю. Ты должна поставить ультиматум.
— Легко говорить.
— А что сложного? Или мы рожаем сейчас, или я ухожу. Четко и ясно.
Елена смотрела на людей, проходивших мимо по улице. Женщина с коляской. Молодая, лет двадцать пять, в наушниках. Коляска была большая, спортивная, ребенок в ней сидел бодро и смотрел по сторонам.
— Я не хочу давить.
— Хочешь ребенка или не хочешь давить?
— Свет.
— Я серьезно. Вы уже десять лет вместе. Он понимает, что ты не шутишь?
— Понимает. Просто ему страшно.
— Вам обоим страшно. Это нормально. Страшно почти всем, кто идет на это. Мне тоже было страшно.
Света родила первого в тридцать два, второго в тридцать шесть. Сейчас ей сорок один, и она говорила об этом так, будто страх был просто техническим моментом, который надо было преодолеть, как пробку на дороге.
— Я понимаю, что страшно, — сказала Елена. — Просто не знаю, как с этим работать.
— Никак не работать. Просто решить.
Она пришла домой и обнаружила, что Андрей уже дома. Он работал из дома по четвергам, она иногда забывала об этом. Он сидел с ноутбуком на диване, в наушниках, и что-то быстро печатал. Увидел ее, снял наушники.
— Рано.
— Обед был короткий. — Она разулась, прошла на кухню, налила себе воды. — Есть хочешь?
— Поел уже.
— Хорошо.
Она выпила воды и пошла переодеться. Он снова надел наушники.
Вечером, когда она жарила котлеты и он уже закрыл ноутбук и сидел рядом на кухне, просто так, глядя в телефон, она вдруг спросила:
— Андрей, а ты вообще хочешь ребенка? По-настоящему хочешь?
Он поднял взгляд. Положил телефон на стол.
— Хочу.
— Ты не говоришь это, как будто хочешь. Ты говоришь это, как будто хочешь когда-нибудь в будущем. Очень абстрактно.
— Потому что это ответственность. А ответственность требует подготовки.
— Все требует подготовки. Жизнь всегда требует подготовки. Просто к ней никогда полностью не подготовиться.
Он помолчал. Котлеты зашипели на сковородке, она перевернула их.
— Мой отец не готовился, — сказал он наконец. — Просто делал детей, не думая. И что вышло.
— Андрей, ты не твой отец.
— Я знаю.
— Тогда зачем сравниваешь?
Он не ответил. Она поняла, что этот разговор тоже никуда не приведет, и они поели котлеты молча, потом она помыла посуду, он посмотрел какой-то сериал, они легли спать. Все как обычно. Все совсем не как обычно.
В ту ночь Елена долго лежала и думала о том, что страх материнства, который она сама чувствовала, был совсем другим. Она боялась не денег и не квартиры. Она боялась, что будет плохой матерью. Что не справится. Что станет раздражительной и усталой, как те женщины, которых она видела в поликлиниках с детьми, с потухшими глазами. Что перестанет быть собой. Что Андрей будет злиться на нее за то, что она изменилась.
Но этот страх она могла принять. Он был понятным. С ним можно было идти вперед, зажмурившись.
Его страх был другим. Он шел из такого глубокого места, что она не могла его достать.
Март прошел. Потом апрель. Они не ссорились больше открыто, но тема висела в воздухе, плотная, как запах сырости в подъезде. Иногда Елена открывала в телефоне статьи про беременность после сорока. Читала про риски, про обследования, про то, что надо делать заранее. Потом закрывала. Потом снова открывала.
Однажды она записалась к гинекологу, просто так, для себя. Врач была немолодая, спокойная, говорила без лишних слов.
— Когда планируете?
— Пока не решили окончательно.
— Понятно. Ну, смотрите. В вашем возрасте я бы не тянула. Не потому что все плохо, просто каждый год что-то добавляет. Но в принципе, здоровье у вас хорошее, рожают и после сорока, и все нормально. Просто наблюдение нужно тщательнее.
Елена вышла из поликлиники и стояла на улице несколько минут. Было тепло, май, листья только что распустились и были той неправдоподобно яркой зеленью, которая бывает только две недели в году. Потом они потемнеют, запылятся, и никто уже не будет смотреть на деревья.
Она подумала, что, наверное, со временем то же самое.
В начале июня позвонил Сергей. Давний друг Андрея, они знали друг друга с института, Елена любила его жену Наталью, они иногда ходили вместе в кино или просто встречались у кого-нибудь дома. Сергей звонил Андрею, и Андрей уже вечером сказал:
— Наташа родила. Мальчик. Все хорошо.
— О, здорово. — Елена почувствовала укол где-то под ребром. Не зависть, нет. Что-то другое. — Как они?
— Говорит, нормально. Зовут нас через месяц-другой, когда немного устроятся.
— Конечно придем.
Она улыбнулась. Укол никуда не делся.
Через полтора месяца они поехали к Сергею и Наталье. Сергей жил в своей квартире, которую купил еще до свадьбы, в новом районе на краю города, ехать надо было на электричке и потом пешком. Они купили подарок в магазине «Семейный», детский набор, что-то там с пеленками и погремушками, продавщица завернула красиво, с лентой.
Наталья открыла дверь. Выглядела она устало, но как-то по-особому, не измотанно, а будто немного другим человеком стала. Волосы собраны наспех, футболка простая. И глаза живые.
— Проходите, проходите. Он сейчас спит, только что уложила.
В квартире пахло молоком и чем-то детским, мягким. Елена огляделась. В углу коридора стояла коляска. На диване в гостиной лежало несколько пеленок. На подоконнике стояло средство от опрелостей и упаковка влажных салфеток. Все это как бы случайно, без системы, просто жизнь, которая захватила пространство.
Они сидели на кухне, пили чай. Сергей рассказывал про роды, как ехали в роддом в три ночи, как он ждал, как потом первый раз взял ребенка. Андрей слушал серьезно, иногда задавал вопросы. Елена смотрела на них обоих и думала, что Андрей выглядит так, будто решает сложную задачу.
Потом из комнаты послышался звук. Не крик, просто такое кряхтение, переходящее в требовательный возглас. Наталья встала.
— Проснулся. Пойдем, покажу.
Они прошли в спальню. Ребенок лежал в кроватке, маленький, красноватый, с недовольным лицом. Наталья взяла его, он сразу немного успокоился. Елена смотрела на это и чувствовала что-то такое, что трудно было назвать словом. Не умиление, нет. Что-то более острое.
— Хочешь подержать? — спросила Наталья, глядя на Андрея.
— Я? — Он явно не ожидал. — Ну, не знаю…
— Держи, не укусит. — Наталья уже протягивала ему ребенка, объясняя, как поддерживать голову. — Вот так, под шею, да.
Андрей взял. Осторожно, почти испуганно, двумя руками. Ребенок посмотрел на него снизу вверх мутноватым взглядом, который бывает только у очень маленьких детей, когда они еще не совсем понимают, где они и что вообще происходит. Андрей смотрел на него сверху вниз. И молчал.
Елена смотрела на мужа.
Она видела этот момент. Не знала, как его описать. Что-то в лице Андрея изменилось. Не сразу, постепенно. Напряжение, с которым он держал ребенка, немного ушло. Он перестал смотреть на него как на задачу, которую нужно решить правильно. Просто держал. Просто смотрел. Ребенок снова сделал свое кряхтение и открыл ротик.
— Он голодный, наверное, — сказала Наталья.
— Да. — Андрей передал ребенка обратно. — Тяжелый.
— Три восемьсот был при рождении. Сейчас уже четыре с лишним.
Они вышли обратно на кухню. Разговор пошел дальше, про что-то другое. Но Елена не могла отвести взгляд от лица мужа. Оно было обычным. Но что-то в нем было другим.
Они возвращались на электричке поздно вечером. В вагоне было почти пусто, только пара студентов в конце и женщина с пакетами. Смотреть в окно было не на что, уже стемнело. Андрей сидел рядом и смотрел прямо перед собой.
— Наталья хорошо выглядела, — сказала Елена.
— Да.
— Устала, конечно. Но…
— Угу.
Молчание. Поезд стучал на стыках.
— Андрей.
— Что.
— Ты о чем думаешь?
Он помолчал. За окном проплыл фонарь какой-то станции, потом снова темнота.
— Ни о чем конкретном.
Она не стала давить. Смотрела в черное окно, в котором отражалось их купе и они сами, нечеткие, как на плохой фотографии.
Дома разделись молча. Она пошла в ванную, чистила зубы, смотрела на себя в зеркало. Сорок лет. Лицо у нее было нормальным, совсем не страшным. Несколько морщин у глаз, которые появились откуда-то в последние два года. Волосы крашеные, темно-русые, мастер говорила, что идет. Она не чувствовала себя старой. Просто чувствовала, что что-то уходит, медленно, как вода из незакрытого крана, которую замечаешь только когда уже вытекло много.
Когда она вышла, Андрей лежал на кровати и смотрел в потолок. Она легла рядом. Они не обнимались, просто лежали рядом, как два параллельных человека.
— Лен, — сказал он в темноту.
— Что.
— Я держал его и думал… — Он запнулся. — Он такой маленький. Реально маленький. Я не ожидал, что так.
Она ничего не сказала. Ждала.
— Я думал про своего отца. Про то, как он, наверное, держал меня вот так же. Сначала. Ну, вначале, когда еще все было нормально.
— Ты думаешь, было нормально?
— Не знаю. Фотографии есть. Где он меня держит, улыбается. Значит, было.
Она нашла его руку под одеялом. Он не убрал ее.
— Ты боишься стать им, — сказала она тихо. Это не был вопрос.
— Боюсь, наверное. Да.
— Андрей. Ты совсем другой человек.
— Люди так говорят. А потом жизнь давит, и…
— И ты сдашься? Ты?
Он не ответил. Но пальцы его сжались чуть крепче вокруг ее руки.
— Я думал об этом, пока держал его, — сказал он наконец. — О том, что, может быть, все это ожидание… это тоже страх. Просто другая форма.
— Да, — сказала она. — Именно.
— Я не говорю, что завтра все по-другому.
— Я не прошу завтра.
— Но я, наверное, был… не совсем справедлив.
Она не стала говорить «я же тебе об этом говорила». Просто лежала и держала его руку.
— Дай мне немного времени, — сказал он. — Не на раздумья. Просто… привыкнуть к этой мысли по-другому.
— Сколько?
— Не три года, — сказал он, и в голосе его было что-то, что она давно не слышала. Что-то живое.
Она кивнула в темноте. Он не видел, но почувствовал, наверное.
Следующие недели были другими. Не волшебно другими, не как в кино, где все разом налаживается. Просто немного другими. Андрей иногда сам заводил разговор. Не про деньги и квартиру, а просто, по-другому. «Ты думала, как бы назвала?» или «Слушай, а у Сергея кроватка была отдельная или с нами в комнате?» Мелкие вещи. Но Елена чувствовала их.
Она не торопила. Это было против ее природы, против того, что говорила Света («ставь ультиматум, иначе так и будет»). Но она чувствовала, что торопить сейчас значит спугнуть что-то хрупкое.
Они поехали к Сергею еще раз, в конце июля. На этот раз Андрей сам предложил.
Ребенок за это время вырос, стал реагировать на звуки, фокусировать взгляд, улыбаться, хотя Наталья говорила, что это, может, еще просто рефлексы, а не настоящие улыбки. Андрей снова держал его. На этот раз увереннее. Ребенок сучил ногами, и Андрей смотрел на него с выражением, которое Елена не могла точно назвать. Не умилением и не тревогой. Чем-то посередине. Чем-то, что, может быть, и есть то самое отцовское, о котором пишут в книгах.
— Как вы вообще, — спрашивала Елена Наталью на кухне, пока мужчины возились с ребенком в гостиной.
— Устаем, — честно говорила та. — Я сплю урывками. Серёга молодец, встает ночью иногда. Но все равно тяжело.
— Жалеешь?
Наталья посмотрела на нее с любопытством.
— Что? Нет. Вообще нет. Это другое совсем. Я не могу объяснить. Это просто другой уровень жизни. Не лучше и не хуже. Просто другой.
— Я понимаю, о чем ты.
— Ты хочешь?
— Очень.
— А Андрей?
— Он… меняется.
Наталья кивнула, как будто знала об этом что-то, чего Елена не знала.
В августе Андрей сказал: «Давай поговорим нормально». Они сели за стол, без телефонов. Он достал бумагу и ручку. Это было так характерно для него, что Елена почти засмеялась. Бумага и ручка, цифры и расчеты.
— Вот, смотри, — сказал он. — Я посчитал. Если мы начнем сейчас, то на декрет у тебя около восемнадцати месяцев. Я могу покрыть расходы полностью плюс немного. Не жирно, но нормально.
— Андрей.
— Подожди. Дай скажу. Квартиры у нас своей нет. Но если мы начнем копить одновременно, без откладывания, за три-четыре года можем закрыть первый взнос. Ребенку будет три-четыре года, это нормально, это не катастрофа.
— Это не катастрофа, — согласилась она.
— Мне страшно, — сказал он просто. Без обиняков.
— Мне тоже.
— Ты это скрываешь.
— Я не скрываю. Просто мой страх не мешает мне хотеть.
Он посмотрел на свою бумагу с цифрами. Потом отложил ее.
— Я думал о том, что ты сказала. Про отца. Что я другой человек.
— И?
— Наверное, да. — Он потер лицо ладонью. — Наверное. Я не знаю, как буду. Никто не знает.
— Никто.
— Но я не хочу, чтобы ты… — Он замолчал, подбирая слова. — Не хочу, чтобы ты потом жалела. Про ребенка и вообще. Про нас.
Это было самое важное, что он сказал за последние месяцы. Может, за несколько лет.
— Я не буду жалеть, — сказала она. — Не об этом.
— Хорошо, — сказал он. И помолчал. — Тогда давай попробуем.
Она смотрела на него. Он смотрел на свою бумагу, потом на нее.
— Серьезно?
— Серьезно, Лена. Только без гарантий, что я перестану бояться. Я буду бояться. Просто буду делать несмотря на это.
Она встала, обошла стол и обняла его сзади, руками за плечи, как обнимала раньше, в самом начале. Он накрыл ее руки своими. Они стояли так какое-то время, молча, на кухне съемной однушки с трещиной на потолке и чужими обоями.
Потом она сказала:
— Чай поставить?
— Поставь, — ответил он.
И это тоже было важно. Просто по-своему.
Она забеременела в октябре. Узнала в начале ноября, когда тест показал две полоски. Она долго смотрела на эти полоски в ванной, в семь утра, пока Андрей еще спал. Полоски были четкими, никакого сомнения. Она вышла, разбудила его, протянула тест.
Он сонно посмотрел на него. Потом проснулся нормально. Сел на кровати.
— Вот это да.
— Да.
— Это точно?
— Две полоски.
Он взял у нее тест, смотрел. Лицо его было таким, каким бывает, когда узнаешь что-то огромное, с чем ум сразу не справляется. Елена ждала, не зная, что именно. Он поднял голову.
— Ну что ж, — сказал он. — Поздравляю нас.
Она засмеялась. Получилось нервно и немного слезливо, но засмеялась. Он тоже. Они обнялись прямо так, он в майке и трусах, она в домашнем халате, с этим дурацким тестом в руке.
Потом пошли делать кофе, потому что надо же было что-то делать.
Первый триместр прошел плохо. Это было неожиданно плохо, потому что Елена читала, что у кого-то почти нет токсикоза, и надеялась попасть в эту категорию. Не попала. Ее тошнило почти постоянно, особенно по утрам, но и не только. Запахи были невыносимы, особенно еда. Она ела сухари и рис и не могла даже думать о мясе. На работе старалась не показывать виду, но один раз ей пришлось выйти из переговорной прямо в середине разговора, потому что стало совсем плохо.
Андрей не паниковал. Это ее удивляло. Она ожидала, что он начнет нервничать, что-то требовать, контролировать. Вместо этого он каждое утро делал ей имбирный чай, который она где-то прочитала, что помогает, покупал в аптеке витамины, возил ее на первые анализы и сидел в коридоре, пока она была внутри. Не говорил ничего особенного. Просто был рядом.
— Ты молодец, — сказала она ему как-то в декабре, когда они ехали домой от врача.
— Ты вот молодец. Я просто рядом.
— Нет. Ты молодец.
Он пожал плечами. Но она видела, что ему это важно.
Второй триместр был лучше. Тошнота ушла, появился аппетит, живот начал расти. Коллеги заметили и поздравляли. Начальница сразу же стала прикидывать, как перераспределить обязанности, пока Елена будет в декрете, и что-то в этом разговоре было немного обидным, как будто Елена уже немного ушла, хотя еще не уходила. Но она постаралась не обращать внимания.
Они переехали. Не купили квартиру, до этого было далеко, но сняли квартиру побольше, двухкомнатную, в том же районе. Хозяйка была адекватной, договор нормальным. Детская комната была маленькой, но своей. Елена начала ее обустраивать, медленно, без фанатизма. Купили кроватку через доски объявлений, почти новую. Потом комод. Андрей собирал по инструкции, ругался тихо, когда что-то не вставало. Елена сидела рядом и смотрела.
— Дай помогу, — говорила она.
— Сиди. Тебе нельзя поднимать.
— Я просто посижу рядом.
— Ну сиди.
Это было нормально. Это было даже хорошо.
Финансы были напряженными. Андрей зарабатывал достаточно для двоих, но на троих нужно было считать. Они сократили ненужные траты, отменили подписки, стали реже ходить в кафе. Андрей не говорил «я же предупреждал», ни разу. Елена ждала этого, готовилась отвечать. Но он не говорил. Иногда садился со своими таблицами и что-то пересчитывал, но без паники, просто как работу делал.
Она видела, что ему иногда становится тяжело. Не в смысле «тяжело физически», в смысле внутреннее давление. Особенно когда что-то шло не по плану: машина сломалась в феврале, ремонт вышел неожиданно дорого. Он тогда несколько дней ходил молчаливее обычного. Она не трогала его. Потом сам отошел.
— Справились, — сказал он, когда забрал машину из сервиса.
— Справились, — согласилась она.
Они звонили Свете, рассказывали. Света говорила «ну наконец-то» и тут же давала советы, которые никто не просил, про роддомы и про то, что «платный намного лучше». Елена слушала, иногда кивала, иногда мысленно отключалась. Света была хорошей подругой, но советы умела давать так, что чувствовалось: жизнь ей всегда видна яснее, чем другим.
В марте Андрей поехал на курсы для будущих отцов. Это Елена узнала случайно, он не говорил заранее, просто однажды вечером сказал «я был на таких курсах, там интересно». Она спросила, на каких. Он объяснил. Там рассказывали про роды, про первые месяцы, про то, как поддерживать жену. Андрей ходил один, без нее, и это было как-то неожиданно трогательно.
— Зачем? — спросила она.
— Хочу понимать, что происходит. Не хочу стоять рядом и не знать, что делать.
— Ты пойдешь на роды?
— Ты хочешь?
— Я не знаю еще.
— Тогда посмотрим.
В итоге он пошел. Это была долгая ночь, потом утро. Елена не будет вспоминать это в деталях, потому что роды это такая вещь, которую описывают или слишком красиво, или слишком страшно. На самом деле это просто очень долго и очень телесно, и где-то в середине всего этого перестаешь думать о каких-то высоких материях и просто существуешь. Андрей был рядом. Иногда держал за руку, иногда молчал. Один раз она на него наорала ни за что, он не обиделся. Акушерка потом сказала, что он хорошо себя вел.
Мальчик родился в пять утра. Назвали Митей. Митрофаном в честь деда шутили, но в итоге просто Дмитрием.
Первые три месяца были такими, что их потом Елена вспоминала через плотную пелену. Недосып, который накапливается слоями. Она кормила, он подходил ночью, брал ребенка, укачивал, клал обратно. Иногда они просто смотрели друг на друга поверх детской кроватки в темноте, без слов, потому что слов не было и не надо было.
Были плохие дни. Елена плакала раз, просто так, стоя у плиты. Ни от чего конкретного, просто накопилось. Андрей пришел, посмотрел на нее, обнял. Не спрашивал, что случилось. Просто стоял рядом, пока она не перестала.
Были хорошие дни. Митя первый раз улыбнулся по-настоящему, уже не рефлекторно. Андрей был дома в тот момент, работал за столом, и Елена позвала его. Он подошел, наклонился над кроватью, Митя посмотрел на него и снова улыбнулся. Андрей выпрямился и сказал что-то вроде «хм» очень спокойно. Но потом весь вечер возвращался к кроватке под разными предлогами.
Была ссора в конце первого месяца. Большая, про деньги, про то, что Андрей считает каждую трату и это раздражает Елену, потому что она не может купить себе нормальный крем без того, чтобы он не заметил. Они орали шепотом, потому что Митя спал. Это было нелепо и горько одновременно. Потом помирились, конечно. Договорились, что у каждого будет небольшая сумма «на себя» каждый месяц, про которую второй не спрашивает. Это помогло.
Андрей взял две недели отпуска сразу после роддома. Потом еще раз, через три месяца. Он научился пеленать, делать это быстро и без лишних движений. Научился читать сигналы ребенка, что «голодный», а что «просто хочет на руки». Это было не то, что Елена ожидала. Не в смысле плохо, просто не ожидала. Она думала, что будет больше отстраненности, больше «я зарабатываю, ты занимаешься ребенком». Нет. Он занимался тоже.
Иногда она видела в нем прежний страх. Особенно когда что-то шло не так, когда Митя болел, первый раз в три месяца, и температура поднялась до тридцати восьми. Андрей тогда позвонил педиатру сам, не говоря Елене, просто позвонил и спросил, что делать. Потом сказал ей. Голос у него был ровный, но пальцы барабанили по столу, что бывало только когда он нервничал сильно.
— Нормально, — сказала ей педиатр. — У детей бывает. Следим, если выше тридцати восьми пяти, вызываем.
Не выше. Митя проболел два дня и выздоровел. Андрей спал плохо оба дня, вставал несколько раз. Потом Митя проснулся утром явно лучше, голосистый и требовательный, и Андрей сказал «слава богу» тихо, себе под нос, думая, что Елена не слышит.
Она слышала.
Прошло несколько месяцев. Митя вырос до того возраста, когда он уже сидит, интересуется всем вокруг, тянет в рот что попало, и каждый поход в гости с ним превращается в приключение. Лето было жарким. Они купили маленький бассейн на балкон, смешной, детский, Митя в нем пузырил и брызгался, и это было одним из тех простых летних дел, которые не запоминаются как отдельные события, но складываются во что-то важное.
Елена думала о работе. Декрет заканчивался через несколько месяцев, формально, а реально она могла выйти раньше, если захочет, или позже. Вопрос был в том, куда выйти. В свою бухгалтерию она не очень хотела. Не потому что там было плохо, просто за это время что-то сдвинулось, и теперь она думала, что, может, хотела бы чего-то другого. Чего именно, она пока не знала.
Это пугало. Не катастрофически, но пугало.
Андрей про это знал. Они разговаривали. Он не торопил, не говорил «тебе надо решить скорее», просто говорил «ладно, посмотрим, не горит». Это было против его природы, против всей этой системы планирования и расчетов. Но говорил.
Однажды вечером, когда Митя уже спал и они сидели на кухне с чаем, просто сидели без телефонов и без телевизора, Андрей сказал:
— Знаешь, я иногда думаю, что если бы мы еще тянули…
— Не думай об этом.
— Нет, я не в том смысле. Я думаю, что боялся зря. В том смысле, что не надо было так бояться. Понимаешь?
— Понимаю.
— Хотя кредит на машину вот… — Он поморщился. — Это было не вовремя.
— Машина сломалась. Мы не планировали.
— Я знаю. Но все равно. Цифры вот такие теперь. — Он показал руками, изображая что-то большое.
— Справляемся же.
— Справляемся, — согласился он. И замолчал. Потом добавил: — Он смешной.
— Кто?
— Митька.
Елена улыбнулась.
— Смешной.
— Я не думал, что буду вот так. — Андрей смотрел в свою кружку. — Что буду смотреть на него и… не знаю. Не находить слов, которые бы описывали это.
— Это нормально. Это, наверное, и есть оно.
— Что «оно»?
— То самое. Про что говорят, а оно все равно не передается.
Он кивнул. Допил чай. Поставил кружку.
— Лен. У тебя сейчас все нормально?
— В смысле?
— Ну. Не на работу возвращаться, это потом. Вот сейчас. Ты нормально?
Она подумала. Честно подумала, не для успокоения.
— Устаю, — сказала она. — Иногда боюсь, что не справляюсь нормально. Что что-то делаю не так.
— Все справляются «не так». Наташа говорит то же самое.
— Я знаю. Но это не всегда помогает.
— Не помогает, — согласился он. — Но ты справляешься. Я вижу.
Это было немного неловко и немного важно одновременно. Так он говорил редко.
— Ты тоже, — сказала она.
Он снова кивнул. Встал, поставил кружку в раковину. Пошел проверить Митю, хотя никаких звуков не было. Просто проверил. Потом вернулся.
— Спит.
— Хорошо.
Они легли спать. За окном было лето, теплое, тихое. Где-то далеко работала чья-то газонокосилка, странно поздно для такого часа. Митя дышал в своей комнате ровно, это было слышно через тонкую стену.
Елена лежала и думала о том, что счастье не в деньгах, это правда, но деньги все равно важны, и они это будут чувствовать еще долго, пока не закроют кредиты и не накопят на первый взнос. Что работа ждет, и нужно будет решить, что с ней делать, и это тоже не просто. Что Андрей иногда ночью встает и долго не возвращается, и она не знает, что он думает там в темноте, и спросить почему-то не решается.
Что Митя сегодня утром потянулся к ней, когда она наклонилась, и схватил пальцами за волосы и тянул, а потом засмеялся, и это было неудобно и немного больно, и почему-то именно это она будет помнить.
Она не знала, как все будет дальше. Никто не знает. Они были вместе, они были живые, они продолжались. Этого было достаточно, чтобы лежать и слушать летнюю ночь.
Или, может, недостаточно, но больше ничего другого у них не было.
