Я стояла в холле перед распахнутыми двойными дверями и слышала гул голосов. Корпоратив «НефтеХимТранса» был в самом разгаре. Пахло дорогим парфюмом, жареным мясом и деньгами. Обычно я чувствовала себя на таких мероприятиях неловко, тенью своего мужа. Но сегодня моя неловкость граничила с клинической тошнотой.
Полчаса назад я вышла поправить макияж в дамскую комнату. Возвращаясь, я проходила мимо полуоткрытой двери переговорной, откуда доносился пьяный, самодовольный голос Павла, моего мужа, и одобрительный хохот его коллег.
— Да бросьте, это же просто вещь, — говорил Павел, и в его интонации не было того тепла, ради которого я десять лет хранила верность, стирала рубашки и молчала, когда он приходил в три часа ночи. — С ней скучно. Сидит дома, вяжет. Короче, слушайте лот. Жена, тридцать пять лет. Без вредных привычек. Умеет готовить борщ. Начальная цена — пятьдесят рублей.
Я вцепилась в край косяка. Я ждала, что это шутка. Сейчас он посмеется и выйдет. Но вместо этого раздался звон монеты, брошенной в стеклянную пепельницу.
— Пятьдесят рублей! — объявил Павел. — Кто больше?
Я включила телефон. Конечно, я сделала это. Я сняла происходящее на камеру телефона, а потом, на ватных ногах, отошла к зеркалу в коридоре. В зеркале отражалась чужая женщина: бледная, с трясущимися губами, в строгом черном платье, которое Павел называл «траур по упущенным возможностям».
Мой внутренний голос кричал: «Развернись и уйди! Собери чемодан! Прямо сейчас!». Но я не ушла. Во мне вскипело что-то древнее, злое и азартное. Я хотела видеть их лица. Я хотела знать, сколько стоит моя жизнь, мой борщ и моя верность в глазах пьяных нефтетрейдеров.
И вот я стояла перед дверями. Внутри объявили «музыкальную паузу», и ведущий, ряженый в костюм конферансье, выкрикнул в микрофон:
— А теперь, господа, сюрприз! Наш уважаемый финансовый директор, Павел Сергеевич, предоставил для нашего аукциона эксклюзивный лот! Встречайте!
Я сделала шаг.
Когда я вошла в зал, началось самое интересное.
Свет упал на меня резко, софиты ударили в глаза. Я шла медленно, как по воде. Зал гудел. Кто-то из молодых специалистов присвистнул, кто-то засмеялся. Павел сидел за столиком в первом ряду, развалившись, с бокалом виски. Увидев меня, он не испугался. Он даже не поперхнулся. Он просто улыбнулся той снисходительной улыбкой, которая всегда выводила меня из себя, и кивнул, мол, «не ломай комедию, садись».
Я остановилась в центре импровизированного «подиума» — круглого ковра перед сценой. Я смотрела не на Павла. Я обвела взглядом зал. Там были люди, которые приходили к нам на шашлыки, которым я одалживала деньги «до зарплаты», которые называли меня «Ленок, душа компании».
Ведущий, чувствуя неловкость, но пытаясь поддержать «концепцию», затараторил:
— Итак, что же мы имеем? Очаровательная брюнетка в элегантном вечернем туалете. Господин финансовый директор оценил лот в 50 рублей! Это, я так понимаю, символическая цена за…
— За умение хранить молчание, — тихо сказала я, но микрофон ведущего, стоящий рядом, подхватил мой голос и разнес по залу.
Повисла тишина. Павел нахмурился. Он поставил бокал и сделал жест рукой, означавший: «Хватит, иди сюда».
— Пятьдесят рублей! — крикнул кто-то из задних рядов, чтобы разрядить обстановку. Зал захихикал.
— Сто, — сказала я громко.
Тишина стала ватной. Павел привстал. Лицо его вытянулось, потому что он понял: я не играю в его игру. Я играю в свою.
— Простите? — переспросил ведущий, решив, что ослышался.
— Я поднимаю ставку, — сказала я, глядя прямо в объектив камеры, которая снимала мероприятие для внутреннего видеоархива. — Сто рублей. Кто даст больше?
Зал молчал. Атмосфера начала меняться. Смешки стихли. Женщины из бухгалтерии, которые всегда косились на меня с жалостью, теперь смотрели с интересом. Мужчины, сидевшие за столиком Павла, начали ерзать.
— Двести, — неожиданно раздался голос из угла.
Я повернула голову. Там, в тени колонны, сидел человек, которого я не сразу узнала. Это был Артем Морозов, начальник службы безопасности компании. Молчаливый, нелюдимый мужчина, которого все сторонились. Он никогда не участвовал в корпоративных безумствах, пил только минералку и всегда провожал меня взглядом, когда я заходила в офис к мужу. Мы с ним ни разу в жизни не сказали друг другу больше трех слов.
Павел нервно рассмеялся:
— Артем, ты чего? Это несерьезно. Это вообще то моя жена.
— На аукционе, Павел Сергеевич, товар принадлежит тому, кто его купил, — спокойно ответил Морозов, не сводя с меня глаз. — Я поднимаю до двухсот.
Я почувствовала, как холод, сковывавший внутренности, начал отпускать. Кровь прилила к лицу. Я вдруг поняла, что мне это нравится. Мне нравился страх в глазах Павла. Мне нравилось, что я больше не «вещь, которую выставили на торги», я — игрок.
— Пятьсот, — сказал Павел, сжав челюсти. Он встал. Его лицо побагровело. — Пятьсот рублей. Артем, иди выпей. Шутка закончилась.
Но это уже не было шуткой. Зал затаил дыхание. Люди отодвинули тарелки. Двое менеджеров среднего звена начали открыто делать ставки между собой, просто чтобы поднять азарт.
— Тысяча! — крикнул прыщавый логист. Зал взорвался хохотом.
— Две! — перебил его начальник отдела сбыта.
Я стояла и улыбалась. Я чувствовала себя царицей. Каждая цифра, которую они выкрикивали, была не моей ценой. Это была цена унижения моего мужа. Это был налог на его самоуверенность.
— Десять тысяч! — рявкнул Павел, ударив ладонью по столу. Заколебались бокалы. — Это мой лот! Я снимаю его!
— Правила аукциона, Павел Сергеевич, — как ни в чем не бывало сказал ведущий, которого происходящее приводило в восторг. — Вещь выставлена. Вещь должна уйти с молотка. Кто больше?
— Двадцать, — сказал Морозов. В его голосе не было эмоций. Он просто достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и начал что-то писать.
— Сорок! — Павел перегнулся через стол. Он уже не контролировал себя. Сейчас это была не борьба за меня. Это была борьба за его статус. Если его жену купит начальник безопасности — это крах репутации. — Сто тысяч!
Зал ахнул. Сто тысяч рублей за «жену-вещь» на корпоративном аукционе — это уже не пьяная выходка, это безумие.
— Двести, — тихо сказал Морозов.
— Ты спятил?! — заорал Павел, его лицо исказила гримаса ярости. — У тебя нет таких денег!
— Есть, — Артем поднял блокнот. — Здесь доверенность на продажу моего пакета акций «НефтеХимТранса». Три процента. По текущей рыночной цене это около девяноста миллионов рублей. Я ставлю их.
Тишина стала абсолютной. Кто-то поперхнулся воздухом. Павел побледнел так, что его веснушки стали похожи на порох. Он смотрел на Морозова, открывая и закрывая рот. Девяносто миллионов. Это не деньги. Это был приговор. Морозов не покупал меня. Он покупал власть над ситуацией. Он показывал всем, включая акционеров, которые сидели за главным столом, что Павел — идиот, выставивший жену на аукцион, а Морозов — человек, у которого есть средства и воля забрать то, что ему приглянулось.
— Продано! — крикнул ведущий, не выдержав паузы, и ударил бутылкой шампанского по столу как молотком.
Я медленно повернулась и посмотрела на Павла. В его глазах плескалась паника. Он понял, что только что произошло. Он не просто проиграл меня в карты или в пьяной шутке. Он позволил себя обыграть. Прилюдно. С убытком в виде собственного лица и трещины в репутации перед всем советом директоров.
Я не пошла к Морозову. Я подошла к столу Павла. Наклонилась к его уху, чувствуя запах перегара и страха.
— Ты хотел узнать, сколько я стою? — прошептала я. — Теперь твой кредит доверия в этой компании стоит дешевле, чем моя старая шуба. Развод я пришлю завтра. И не вздумай прятать счета, Паш. У меня есть запись того, как ты оценивал «вещь» в переговорной. Адвокаты разорвут тебя в клочья.
Я выпрямилась. Я не стала смотреть на Морозова. Я просто пошла к выходу, но, поравнявшись с его столиком, замедлила шаг.
— Минус три процента акций, Артем, — сказала я негромко. — Это был сильный ход. Но я не вещь, чтобы меня покупали. Даже за девяносто миллионов.
— Я знаю, Елена, — ответил он, глядя на меня снизу вверх. В его глазах не было победного блеска. Там было что-то похожее на уважение. — Я купил не вас. Я купил право выкупить тот диктофон, который лежит у вас в клатче. Потому что с этими тремя процентами и той записью, что у вас есть, вы сами можете купить эту компанию. А я… я просто хотел, чтобы вы знали: всегда был кто-то, кто оценил бы вас выше, чем пятьдесят рублей.
Я остановилась. За спиной шумел зал. Павел что-то кричал, пытаясь оправдаться перед директором. А я смотрела на Морозова — человека, который десять лет молча пил минералку в углу, пока я разливала борщ по тарелкам для его коллег.
— Диктофон, — сказала я, вытаскивая телефон из клатца. Я сбросила файл в облако, а потом аккуратно положила трубку на стол перед ним. — Он ваш.
— А вы? — спросил он, вставая.
— А я, кажется, только что выиграла джекпот, — ответила я, глядя на переполох в зале. — И я ухожу. Одна. Пока.
Я развернулась и вышла из зала. Но на пороге я не удержалась и бросила взгляд назад. Морозов стоял, держа в руке мой телефон, и смотрел мне вслед. Павел сидел за столом, обхватив голову руками.
Когда я вошла в зал, началось самое интересное. Это была не торговля. Это была моя свобода. Стоимостью в три процента акций, одну диктофонную запись и девяносто миллионов, которые за меня предложил мужчина, который, как оказалось, все эти годы просто ждал, когда я сама захочу уйти.
Мы вышли на улицу. Шел снег.Я попросила Морозова вызвать мне такси. В моей жизни начинался новый аукцион, и на нем я была единственным и самым дорогим лотом.
