Обед недавно закончился – в раковине, как на параде, выстроились две тарелки и бокал из-под чая. Вот и вся роскошь обычного вечера в пятничной квартире. Я следила, как за запотевшим окном гаснут уличные фонари, не думая ни о чём особом. Ну разве что, снова, по привычке, повторяла про себя: «Слава Богу, всё спокойно. Моя крепость цела». Кто бы мог подумать!
Двадцать лет. Можно было выстроить Тадж-Махал из этих лет, а у меня — только старенький сервант да муж, который вот уже полгода с работы возвращается всё позже и позже.
– Свет, ты опять философствуешь? – спросил он из ванной, закрывая дверь.
– А ты опять задержался! – я небрежно бросила сквозь зубы, больше для порядка.
Я люблю порядок. Даже раздражение у меня строго по расписанию. Но тут, будто назло, зазвонил его телефон — громко, настойчиво, вкрадчиво, с тем раздражающим «дулды-ду» – сигнал был свой, особенный, не мой тусклый гудок.
Мужа в комнате не было — был в душе. Да и не выключает он телефон никогда: всё время вдруг кто позвонит, начальство или коллеги. Ну, я и взяла. Три секунды промедления — и голос в трубке, чуть хриплый, с легкой насмешкой, будто мы с ней давно знакомы:
– Алё, Андрюша? Ты ещё у своей этой… дома?
Я стояла, как вкопанная, не понимая — я как будто вывела себя на чистую воду сама. Двадцать лет – и какая-то «эта»? Голос не умолкал:
– Скажи ей, что ты у Игоря, если что. Я жду тебя как всегда, и платье красное, помнишь? Ну, ты позвони, если что… – там, на другом конце, прыснула в трубку — чисто кошачья наглость, не женская, а бесстыдная.
Мне не надо было ничего спрашивать. Кровь стучала в висках. Ирония момента? Да, наверное. Кто там говорил, что женщина всегда чувствует? Чувствует, ещё как! Только не признаёт, для порядка. И я не признавала. Причём с упрямством барана, который идёт на бойню, но не хочет портить причёску.
Я долго смотрела на чёрный экран телефона. Так и стояла, как оловянная солдатка, не в силах сделать ни малейшего движения. А потом смех — весёлый, сумасшедший, настоящий концерт блаженной — «Иди ж ты! Значит, это не шутки, да?! Значит, та самая жизненная лотерея и я вытянула тот самый билет… с козлом на обложке», – подумала я, и мне даже стало смешно.
Андрей вышел из ванной с привычной искренней улыбкой, обмакнул волосы полотенцем и бросил: – Кто звонил?
Я хотела ответить «банк», но язык заплёлся. И вот тут я, как в театре, сыграла свою первую роль: – Мимо! Не тебе…
В этот момент, посреди уютной, привычной суеты, жизнь вдруг разделилась на «до» и «после». Я ещё не знала, как трудно будет дальше, но сердце уже понимало: что-то сломалось. Или… наконец стало видно под линзой? А может, ломалось давно, только я не хотела видеть?
И как нелепо: вместо истерики вдруг захотелось пирожков с яблоками. Смешно, да? Сколько раз я читала такие истории в журналах: измена, шок — главное, не забудь покормить мужа и самого себя. Быт, мать его. Надо продолжать что-то делать: чистить картошку, выключать свет в коридоре, сушить полотенце.
Я включила чайник — с дивной уверенностью, как будто, если сейчас выпить крепкого чаю, всё обратно склеится. Как в анекдоте: «Сломалось? Починим!» Только это не про бытовую технику.
– Свет, у тебя всё в порядке? – настороженно спросил муж, заметив, что отпечатки пальцев на кружке — мои, а улыбка уже нет.
– Всё прекрасно. Пить будешь? – Эх, железными бы мне нервами да кило огурцов на закуску. Держать лицо стало жизненно важно.
Я вдруг поняла: маска на мне сидит крепко — не оторвёшь. А внутри — вполголоса, как когда-то в детстве, себя жалеешь: «А ты ведь верила, дурёха, верила всему».
Что делать дальше?
Всю ночь я ворочалась, будто в теле поселилась маленькая мышка — грызла изнутри и мешала уснуть. Андрей спал спокойно, даже посапывал в такт каким-то своим снам. Лежа рядом, я смотрела на его профиль в тусклом свете уличного фонаря. Шея, которую я целовала тысячу раз, плечи, такие знакомые, родные. Как можно знать человека двадцать лет — и не знать ничего? Или, может быть, знать всё, но не верить самому себе?
Меня накрывали волны — то злости, то боли. Хотелось схватить его за плечо и прокричать в лицо: «Зачем? Почему? За что?». Но останавливал страх. Не за себя… За наше прошлое. За то, что если сказать — уже ничего нельзя будет вернуть. Ни чашку, ни бокал, ни наши разговоры ни о чём, когда по вечерам снег срывается с крыши, а ты сидишь и мечтаешь о тепле.
На утро всё было по расписанию. Варёная овсянка, газета на столе, кофе в любимой кружке. Андрей, болтая о пробках и ценах на бензин, собирался на работу. Время отвесить домашний поцелуй, как всегда – между бутербродом и ключами от машины.
— Позвони, как доберёшься! — кидаю ему вслед, будто ничего не случилось.
Он машет рукой, хлопает дверью. Всё ровно, всё на своих местах. Только в душе, кажется, кто-то разбил сервиз — и черепки лязгают при каждом шаге.
Весь день меня трясло, как берет в руки слабую цену на базаре. Обычная пятница — и вдруг ты другая. Тот самый звонок будто пропитал всё вокруг: у лимонов кожица стала грубее, ложка в сахарнице звякает громче.
Я пошла к Светке — моя соседка, почти подруга, больше простая женщина, которой можно пожаловаться. Сели на кухне.
— Слушай, Свет, если б ты вдруг случайно выяснила, что… ну, понимаешь, твой муж не совсем твой… Как бы ты поступила? — спросила я, мечтая услышать какой-нибудь универсальный рецепт, как от кашля или простуды.
Светка, не моргнув глазом, ляпнула:
— Дура ты. Все они одинаковые. Только кто-то глазки закрывает, а кто-то — скалку в руки берёт. Ты тоже железная баба, не раскисай.
— Да я не про это… Я всё знала, наверное, просто признать боялась…
— Признала, проглотила — и живи дальше. У тебя дети, внуки — зачем тебе этот шторм? Потерпишь ещё немного… Зачем всё рушить? Ты же для себя живёшь, а не для его красотки.
«Для себя…» А разве я хоть раз жила для себя? Всегда «дом — крепость», «наш тыл»… Всегда всё — на двоих, на семью. Светка ушла, хлопнула дверью. По всему было видно: она верит, что семья — это когда молчишь. А я? Я не была уверена.
Вернувшись домой, я посмотрела на Андрея — он как ни в чём не бывало читал новости на телефоне, щёлкал пальцами по экрану.
— Андрюша, — позвала я тихим голосом, — у тебя всё хорошо? Ты доволен? Я тебе… мешаю, может быть?
В ответ — удивлённое лицо:
— С чего бы вдруг?
Я смотрела на мужа — и видела впервые не мужчину, а маленького мальчика, которого поймали на шалости. И мне стало даже немного жалко его. Или себя? Или нас обоих, таких наивных, что не нашли нормальных слов.
В душе у меня уже плескалось желание перемен — может, просто уйти, а может, остаться ради привычки. Обида боролась с жалостью, страх — с гордостью. Смешно, но в этот миг поняла: жить дальше так не получится. Не могу.
В этот вечер я включила старый проигрыватель, нащупала пластинку «Машины времени», заварила чай, как в молодости. Годами не слушала ту песню — а тут села у окна, смотрела, как капает дождь, и вдруг навзрыд разрыдалась. Больная, настоящая, очищающая слеза. И в тот миг мне стало немного легче. Пусть всё рушится — внутри уже зреет решение.
Ночью не спала — будто заново училась жить без иллюзий. В голове крутились обрывки песен, последние слова Светки, запах чёрного чая и море вопросов без ответа. «Терпеть ради семьи» — а ради себя? Что у меня осталось лично моего: старая фотокнига, коробка с письмами, пара сервизов да любимые внуки? Всё, чем дорожила, вдруг оказалось таким хрупким…
Утром выглянула в окно — апрель, лужи, двое влюблённых подростков у подъезда. Засмеялась — вот же irony: у них всё только начинается, а я стою на пороге конца. Или начала? Решила, что сегодня не буду больше прятаться. Если уж открылась эта рана, пускай хоть раз за двадцать лет будет честность. Без крика, без упрёков.
Дождалась, когда Андрей пришёл с работы. Сидел за столом, крутил в руках ложку — взгляд отсутствующий, будто мысли где-то в параллельной реальности.
— Андрей, я всё знаю. — сказала и сама испугалась своего голоса. Не дрожал. Не просил пощады… Был твёрдый, как в юности, когда уходила от первой любви — будто тебе за всё стало наплевать, лишь бы только не было больше этой боли.
Он молчал долго, кажется, вечность. Я даже подумала, что он сейчас встанет и просто уйдёт, как делают мужчины, когда теряют опору.
— Извини, — тихо, будто чужой человек, — не хотел… Я дурак. Не думал, что так выйдет…
И — всё. Больше ничего не сказал. Не просил простить, не оправдывался. Знаете, это было даже честнее любых оправданий. Я вдруг почувствовала: всё между нами уже смешалось — и злость, и благодарность, и горечь. Оказалось, мы оба смертельно устали жить, делая вид, будто ничего не происходит.
Где-то в коридоре грохнула полка — от старости, наверное, или оттого, что воздух стал другим. Ну да, не каменный же век… и наши души — не железо.
Я не стала устраивать сцен. Поставила ему еду, сама отодвинула тарелку. Съела две ложки и больше не смогла.
Вдруг зашумел дождь. Андрей ушёл в комнату. Я была одна — по-настоящему — впервые после свадьбы. Одна в своей кухне, одна в своём выборе. И знаете… пришло странное облегчение. Будто года забот, тягот и тревог кто-то снял с плеч.
Потом позвонила дочь:
— Мам, ты что-то усталая какая-то… Всё нормально?
— Нормально, — выдавила я, — просто хочу немножко передохнуть.
В трубке — детский голос внука:
— Баба, а ты меня любишь?
— Конечно, солнышко, — сказала и вдруг совсем не удержалась — опять слёзы. Но уже другие. Не горя, а какой-то новой весны в душе.
Вечером сама себе сказала: «Хватит ждать чуда. Живи, как умеешь. Радуйся мелочам». Открыла окно, впустила в кухню запах мокрого асфальта, и впервые за много лет села писать дневник — для себя, для памяти, чтобы не забыть, как бывает светло и больно одновременно.
Это была моя первая ночь, когда я не боялась быть собой. Пусть впереди ничего не ясно, пусть больно — это честно, а честность лечит.
Утро началось, как и всегда, с запаха кофе и радиошарманки. Но только теперь я ловила ощущения — будто кожа стала тоньше, а каждая трещинка на кухонной плитке прорезана внутри. Наверное, с возрастом правда наступает время, когда уже не хочется «казаться» — ты просто есть. Вот и я смотрела на свои руки в солнечный луч: морщинки, пятнышки, а сердце — живое.
Андрей уходил рано, почти не смотрел мне в глаза. Мы были друг другу немножко виноватыми, немножко свободными. Его рубашка два дня висела на спинке стула, не глаженная. Хотела сделать привычное движение, а потом мелькнуло: «А зачем? Пусть сам…»
День прошёл тихо. Варила щи, слушала, как в соседней комнате внуки гоняют машинки — шумно, весело, не задумываясь ни о чём. Вдруг поняла — вот в чём сила простых ежедневных дел: они поддерживают, лечат.
Ближе к вечеру пришла Светка. Села на край стула — глаза внимательные:
— Ну что, мам, как ты?
Ну как… Я попробовала пошутить:
— Старушка вперёд идёт — за радостью и модой.
Светка рассмеялась, обняла меня крепко, по-детски, и я впервые за долгое время не защищалась, не отстранялась. Стало тепло.
— Мам, ты ведь выдержишь? Мы с тобой, — тихо сказала она. — Может, вместе куда-то съездим, когда потеплеет? На дачу или ещё куда?
Я вдруг решилась:
— Давай на море. Как тогда, когда ты школу заканчивала. Только теперь — вдвоём.
И — такое счастье было в глазах дочери! Вот оно, настоящее: не ждать, что кто-то придёт спасать твой мир, а идти к нему навстречу самой, шаг за шагом. Неважно, сколько тебе лет.
Когда Светка ушла, я опять осталась наедине с домом. Прошла по комнатам. Всё знакомо, как старое шерстяное покрывало, но только теперь в каждом углу что-то менялось — вроде бы мелочь, а чувствуешь это каждой клеткой.
Первый вечер без привычных «мысли о нём» я провела с открытой книгой, которой не прикасалась лет десять. Читала и ловила себя на мысли: «Я возвращаюсь к себе. Совсем чуть-чуть, но возвращаюсь».
Всё вдруг стало напоминать о главном: запах свежей скатерти, смешной хруст корки хлеба, мартовская проталина во дворе, улыбка под окном. Простые радости. Тепло, домашний свет. Не надо ни доказательств, ни оправданий.
Самое трудное — разрешить себе жить не из-за, а ради…
Я смотрела на темнеющее окно, и в сердце росла наконец-то честная, взрослая надежда. Ну и что, что кто-то ушёл навстречу иллюзиям? У меня осталась я сама, мои воспоминания и мой выбор — быть счастливой в том, что есть. Не ради кого-то, а просто так. Потому что однажды наступает тот день, когда ты просыпаешься и понимаешь: будущее начинается прямо сейчас.
Вечером я написала Светке короткое сообщение: «Билеты ищи на июнь. Наша новая глава начинается».
