— Ты что, документы мои трогала?! Кто тебе позволил шариться в моих бумагах?!
Виктор ворвался в комнату так, что дверь ударилась о стену. Людмила даже не вздрогнула. Она сидела за письменным столом, аккуратно складывая в синюю папку какие-то листы. Свет настольной лампы падал на её лицо, и Виктор вдруг заметил, что жена выглядит… спокойно. Слишком спокойно.
— Это не твои документы, Витя. Это мои. Свидетельство о собственности на квартиру. Выписка из банка. И вот это, — она положила сверху ещё один лист, — заявление на развод.
— Чего?!
Виктор сделал шаг вперёд, нависая над столом. Запах перегара ударил Люде в лицо, но она не отшатнулась. Просто подняла глаза и посмотрела на него. Долго. Молча.
— Завтра я иду в суд. Мы разводимся.
— Ты спятила?! — голос у Виктора сорвался на визг. — Тридцать лет вместе! У нас дети! Внуки скоро будут! А ты что удумала?!
— Я удумала жить спокойно. Без пьяных скандалов. Без твоих дружков на кухне. Без твоих… — она запнулась, поправила очки, — без твоих рук.
— Какие ещё руки?! Я тебя пальцем не трогал!
— Неделю назад трогал. И не пальцем. Ладонью. По лицу.
Виктор замолчал. Потом дёрнул плечом:
— Да ты сама нарвалась! Орала на меня, как базарная!
— Я попросила тебя не приводить домой своих собутыльников в два часа ночи. Это называется «орала»?
Людмила закрыла папку и встала. Виктор попятился — жена никогда так не смотрела. Раньше она опускала глаза, когда он повышал голос. Прижималась к стенке, когда он размахивал руками. А сейчас стояла ровно, смотрела прямо в лицо.
— Квартира моя. По наследству от родителей. Ты можешь собрать вещи и съехать хоть сегодня. Я не против.
— Не дождёшься! — Виктор схватил со стола свой телефон. — Вот позвоню матери, она тебе объяснит, как с мужем разговаривать!
— Звони.
Людмила прошла мимо него на кухню. Села за стол, достала из холодильника йогурт. Открыла неспешно, взяла ложку. За стеной Виктор уже надрывался в трубку:
— Мама! Да, да, она того! Совсем рехнулась! Говорит, разводиться будем! Нет, я не пил сегодня! Ну, совсем чуть-чуть… Приезжай, а?! Срочно!
Людмила ела йогурт маленькими ложками. На столе лежала газета — она развернула её, нашла кроссворд. Восемь букв, «прибор для измерения времени». Секундомер. Она аккуратно вписала слово.
Виктор влетел на кухню:
— Мать через час будет. Вот она тебе всё разложит по полочкам!
— Хорошо. Чай будешь? Или сразу что покрепче?
— Да иди ты… — он не договорил, развернулся и хлопнул дверью в комнату.
Людмила допила йогурт. Помыла ложку. Поставила чашку для чая. Достала из шкафчика печенье — то самое, овсяное, которое Виктор терпеть не мог. Села обратно за кроссворд. Девять букв, «состояние полной свободы». Она задумалась, потом улыбнулась и написала: «Развод».
Раиса Фёдоровна примчалась даже не через час, а через сорок минут. Влетела в прихожую, даже не поздоровавшись:
— Где эта… Людка! Выходи, поговорим!
Людмила вышла из кухни с чашкой чая в руках.
— Здравствуйте, Раиса Фёдоровна. Чай? Печенье?
— Какое печенье?! Ты что творишь?! Сыночка моего выгнать хочешь?!
— Не хочу. Уже решила.
Раиса Фёдоровна ахнула. Виктор вышел из комнаты, встал рядом с матерью. Они стояли плечом к плечу — два медведя, загнавших добычу в угол. Только добыча почему-то не дрожала. Людмила прислонилась к дверному косяку и сделала глоток чая.
— Ты понимаешь, что делаешь?! — Раиса Фёдоровна шагнула ближе. — Семью рушишь! Детей позоришь! В твои-то годы развод затевать!
— В мои годы самое время. Поздно, конечно. Надо было лет двадцать назад. Но лучше поздно, чем никогда.
— Да ты неблагодарная! — свекровь аж побагровела. — Мой Витенька тебе всю жизнь отдал! Работал, деньги в дом нес!
— Последние три года он в дом принёс ровно ноль рублей ноль копеек. Зато выпил на двести тысяч. Я считала.
— Врёшь!
— У меня все чеки. И выписки из банка. Коммуналку я плачу. Еду покупаю. Ремонт оплачиваю. Ваш Витенька только телевизор смотрит да с друзьями по углам шляется.
Виктор дёрнулся было вперёд, но мать его за рукав удержала:
— Не смей на маму голос повышать!
Людмила поставила чашку на тумбочку в прихожей. Поправила очки. Посмотрела сначала на свекровь, потом на мужа.
— Завтра в девять утра подаю заявление. В течение месяца суд. Квартира останется мне — она моя по наследству. Виктор может забрать свои вещи и съехать. Всё.
— Да никуда он не съедет! — взвизгнула Раиса Фёдоровна. — Это и его дом! Он тут тридцать лет прожил!
— Прожил. На всём готовеньком. Теперь пусть поживёт в другом месте. Например, у вас.
— Ты… ты… — свекровь задохнулась от возмущения.
Людмила взяла чашку, развернулась и пошла на кухню. За спиной взорвалось:
— Стой! Мы ещё не закончили!
Она обернулась:
— Я закончила. Тридцать лет назад. Просто не сразу поняла.
И закрыла за собой дверь на кухню. Снаружи загремело — Раиса Фёдоровна с Виктором заголосили вместе, перебивая друг друга. Людмила включила чайник погромче. Села за стол. Открыла газету на последней странице, где печатали объявления. Обвела красной ручкой: «Курсы компьютерной грамотности для начинающих».
Марина примчалась через полчаса после того, как Раиса Фёдоровна с Виктором наконец-то убрались. Ворвалась в квартиру, даже не разувшись:
— Мам! Папа звонил, орал что-то про развод! Это правда?!
Людмила сидела на кухне с той же газетой. Подняла глаза на дочь:
— Правда. Садись, Маринка. Чаю налить?
— Мам, какой чай?! Ты серьёзно? Разводиться?
— Серьёзнее некуда.
Марина плюхнулась на стул напротив. Людмила налила две чашки, придвинула дочери сахарницу.
— Знаешь, доченька, я тридцать лет думала, что надо терпеть. Что семья — это святое. Что муж — он глава, ему виднее. А потом поняла: я не живу. Я просто существую.
— Мам, но когда это началось? Вы же раньше нормально…
— Нормально? — Людмила усмехнулась. — Может, оно и нормально было. Лет двадцать назад. Когда отец ещё работал, деньги приносил. Когда не пил по три дня подряд. Когда не называл меня кухаркой.
— Он тебя так называл?!
— Это ещё мягко сказано. «Корова дойная», «прислуга бесплатная», «мышь серая» — вот это уже ближе к правде.
Марина сжала кулаки на столе. Людмила накрыла её руку своей:
— Не надо. Я же сама виновата. Молчала, терпела. Думала, авось образумится.
— Когда он начал пить?
— Пять лет назад. После сокращения на стройке. Тогда ещё были деньги — я работала, он подработки находил. Но потом он решил, что искать работу унизительно. Зато бутылку поднять — это по-мужски.
Людмила отпила чай. Поставила чашку аккуратно, по центру блюдца.
— Три года назад он вообще перестал в дом деньги давать. Я одна коммуналку плачу, одна продукты покупаю. А он лежит на диване, требует: «Людка, борщ подогрей! Людка, рубашку выгладь!» И бабка твоя вечно на его стороне: «Ты жена, ты обязана! Мужик устал!»
— Устал от чего? От телевизора?
— Вот и я так подумала. На прошлой неделе.
Марина замерла:
— Что на прошлой неделе?
Людмила сняла очки. Протёрла их краем кофты. Надела обратно. Молчала долго. Потом тихо:
— Он руку поднял. Первый раз за тридцать лет.
— Как поднял?!
— Обычно. Пришёл пьяный в два ночи, с дружками. Я попросила их уйти — мне завтра на работу, у меня контрольные проверять. Он начал орать, что я командую, что это его дом. Я возразила. Он… замахнулся. А потом ударил. По лицу.
Марина вскочила:
— Мам! Ты в полицию обращалась?!
— Нет. Но к врачу сходила. Справку взяла. На всякий случай.
— Какой случай?! Надо было сразу…
— Маринка. Я тогда испугалась. Не за лицо. За то, что дальше будет. Поняла: если я сейчас промолчу, он через месяц снова ударит. И будет хуже. А я не хочу хуже. Я хочу тишины.
Дочь села обратно. Взяла мать за руки:
— Мам. Ты правильно делаешь. Уходи от него. Квартира твоя, он пусть валит.
— Боюсь, не так просто. Отец уже матери позвонил. Та обещала со мной «разобраться».
— А мы разберёмся с ними. Завтра идём к адвокату. Нормальному, не к бабкиным дружкам. И всё оформим по закону.
Людмила улыбнулась. Впервые за вечер.
— Знаешь, я столько лет боялась. Думала: вдруг дети осудят. Вдруг скажете, что я семью разрушаю.
— Мам. Ты не семью разрушаешь. Ты себя спасаешь.
На следующий день, когда Людмила вернулась с работы, на кухне сидела Раиса Фёдоровна. С ней был незнакомый мужчина в потёртом костюме.
— А, Людочка! — свекровь расплылась в улыбке. — Знакомься, это Семён Аркадьевич. Адвокат. Мы с ним в одном доме живём.
Мужчина кивнул, не вставая. Людмила остановилась в дверях.
— Здравствуйте. Только я адвоката не приглашала.
— Ну как же, Людмила Сергеевна! — Семён Аркадьевич развёл руками. — Раиса Фёдоровна рассказала о вашей… ситуации. И я, знаете ли, должен предупредить: развод — дело серьёзное. Виктор Петрович имеет полное право на половину квартиры. Он же здесь тридцать лет прожил!
— Квартира моя. По наследству.
— Это неважно. Совместно нажитое имущество делится пополам. Мебель, бытовая техника, ремонт… А квартиру суд может признать совместной собственностью. Особенно если Виктор Петрович докажет, что вкладывался.
Людмила прислонилась к косяку. Семён Аркадьевич продолжал, довольный эффектом:
— Вы можете годами по судам мотаться. Нервы, деньги, время. Оно вам надо? Может, лучше помириться? Раиса Фёдоровна говорит, Витя готов измениться.
— Где он, кстати? — Людмила посмотрела на свекровь.
— Уехал в магазин. За цветами для тебя. Видишь, старается!
Людмила развернулась и вышла в коридор. Достала телефон, набрала Марину:
— Приезжай. Срочно. И приведи своего адвоката.
Через час на кухне сидели уже четверо. Марина привела молодую женщину в строгом костюме — Ольгу Викторовну. Та быстро просмотрела документы:
— Свидетельство о наследстве. Дарственная. Всё правильно. Квартира исключительно ваша собственность. Никаких прав у супруга нет.
— Как это нет?! — возмутился Семён Аркадьевич.
— Вот так. Статья тридцать шесть Семейного кодекса: имущество, полученное по наследству, не является совместно нажитым. Виктор Петрович может претендовать только на раздел мебели и техники, купленной в браке.
Раиса Фёдоровна побагровела:
— А ремонт?! Мой Витя делал ремонт!
— Когда? — спросила Ольга Викторовна.
— Ну… лет десять назад… или пятнадцать…
— Срок исковой давности истёк. Претензий быть не может.
Семён Аркадьевич поднялся:
— Раиса Фёдоровна, пойдёмте. Тут, как я вижу, всё решено.
Когда они ушли, Людмила выдохнула. Села на стул, сняла очки, потёрла переносицу.
— Спасибо, девочки. Я уж думала…
— Мам, не думай. Закон на твоей стороне.
В этот момент дверь распахнулась. Вошёл Виктор с букетом роз. Трезвый. Выбритый. В чистой рубашке.
— Люда. Прости. Пожалуйста.
Он протянул цветы. Людмила смотрела на него, не двигаясь.
— Я дурак. Понимаю. Всё изменится. Честно. Я брошу пить. Найду работу. Буду помогать по дому.
Марина фыркнула. Ольга Викторовна собрала документы в папку. Виктор опустился на колени:
— Тридцать лет, Люда. Неужели ничего не значат?
Людмила взяла букет. Понюхала. Молчала долго. Потом тихо:
— Вставай. Не надо на коленях.
Он вскочил, в глазах — надежда.
— Значит… передумала?
— Нет. Но цветы красивые. Спасибо.
Следующие три дня Виктор играл спектакль. Не пил. Мыл посуду. Даже пропылесосил в комнате. Людмила молчала, наблюдала. Марина звонила каждый вечер:
— Мам, не ведись. Он артист, а не муж.
— Знаю, доченька.
На четвёртый день Людмила вернулась с работы и услышала из кухни хохот. Зашла — за столом Виктор с двумя дружками. Бутылки, окурки, пепельница полная.
— О, жена пришла! — Виктор икнул. — Сейчас она нам щей нальёт!
— Нет. Не налью.
— Как это не нальёшь?! — он поднялся, пошатываясь. — Ты обязана!
— Я никому ничего не обязана. Особенно пьяному быдлу.
Один из дружков засмеялся:
— Ого, боевая какая!
Виктор шагнул к Людмиле:
— Ты думала, я правда буду перед тобой на задних лапах ходить?! Это мой дом! Мои правила!
— Нет, Виктор. Это мой дом. И завтра я меняю замки.
— Да ну?! — он развернулся к дружкам. — Пацаны, слышали? Она меня выгоняет! Из моего дома!
— Правильно делает, — вдруг сказал один из них. — Ты совсем офанарел, Витёк.
Виктор замахнулся на него, но промазал, повалился на стул. Людмила достала телефон:
— Марина? Да. Приезжай. И полицию вызови.
Через двадцать минут в квартире было полно народу. Дружки испарились при виде формы. Виктору выписали предупреждение. Участковый строго:
— Гражданин, жилплощадь принадлежит супруге. Имейте в виду: ещё один инцидент — административка.
Когда все разошлись, Людмила села на кухне. Марина поставила перед ней чай:
— Всё, мам. Хватит. Завтра идём в суд подавать.
— Завтра. Обязательно.
Зал суда был маленький, душный. Людмила сидела рядом с Ольгой Викторовной, сжимая в руках папку с документами. Напротив — Виктор с каким-то помятым адвокатом. Раиса Фёдоровна устроилась на скамье для свидетелей, уже вся в предвкушении.
Судья, женщина лет шестидесяти в очках, листала дело:
— Итак. Иск о расторжении брака. Ответчик, есть возражения?
Адвокат Виктора поднялся:
— Ваша честь, мой доверитель просит отсрочку. Супруги прожили тридцать лет, есть вероятность примирения. К тому же, имеются имущественные споры.
— Какие споры? — Ольга Викторовна открыла папку. — Квартира принадлежит истице по наследству. Вот свидетельство.
— Но ответчик проживал там тридцать лет! Делал ремонт! Имеет моральное право…
— Моральное? — судья подняла бровь. — В Семейном кодексе такого термина нет.
Виктор вскочил:
— Да я там всю жизнь прожил! Это и моя квартира!
— Садитесь, гражданин. Говорите только когда спрашивают.
Раиса Фёдоровна не выдержала, вскинула руку:
— Ваша честь! Можно мне?
Судья кивнула. Свекровь расправила плечи:
— Моя невестка всегда была стервозная. Мой Витенька её тридцать лет терпел! Она не умеет готовить, в доме бардак, характер поганый! А он молчал, мучился!
Людмила сжала папку сильнее. Ольга Викторовна встала:
— Протокол зафиксирует оскорбления? Или сразу удалим свидетеля?
Судья строго посмотрела на Раису Фёдоровну:
— Гражданка, эмоции оставьте за дверью. Есть конкретные факты?
— Есть! Она… она его не уважает! Мужа своего! Выгнать хочет на улицу!
— У ответчика есть мать с отдельным жильём, — Ольга Викторовна положила на стол ещё один документ. — Вот справка. Никто на улице не окажется.
Виктор снова вскочил:
— Я тридцать лет с ней прожил! Тридцать! Я имею право на эту квартиру!
Людмила медленно поднялась. Ольга Викторовна попыталась её остановить, но она мягко отстранила руку адвоката.
— Можно мне сказать?
Судья кивнула. Людмила сняла очки, потёрла переносицу. Надела обратно. Посмотрела на Виктора. Голос у неё был тихий, но твёрдый:
— Ты тридцать лет прожил в моей квартире. На моих харчах. На мою зарплату. Последние пять лет ты пил. Последние три года ты вообще не приносил в дом ни копейки.
— Вру она! — заорал Виктор.
— Молчать! — рявкнула судья. — Продолжайте, истица.
Людмила достала из папки выписки:
— Вот мои банковские переводы за коммунальные услуги. Три года подряд. Только моя фамилия. Ни одного платежа от Виктора Петровича. Вот чеки из магазинов — продукты, бытовая химия, одежда. Всё оплачивала я.
Она положила бумаги на стол судьи. Достала ещё одну справку:
— А это из травмпункта. Неделю назад ваш доверитель, — она посмотрела на адвоката Виктора, — избил меня. Первый раз за тридцать лет поднял руку. И знаете, что он мне сказал потом? «Да кто ты такая? Кухарка! Прислуга бесплатная!»
Виктор побелел. Раиса Фёдоровна ахнула:
— Витенька! Неужели правда?!
— Мам, она провоцировала!
Людмила продолжала, уже громче:
— Ты тридцать лет называл меня коровой. Мышью серой. Мол, блеклой. Ты говорил, что я ничего не умею. Что я никому не нужна. Что повезло мне с тобой! А сам что делал? Лежал на диване! Пил! Друзей своих водил, которые окурки по всей квартире разбрасывали!
— Люда…
— Не перебивай! — она резко обернулась к нему. — Я молчала тридцать лет. Теперь выслушай ты!
В зале повисла тишина. Даже Раиса Фёдоровна рта не открывала. Людмила вытерла глаза — не слёзы, просто очки запотели.
— Я работаю учительницей. Двадцать восемь лет в одной школе. Зарплата маленькая, но я умудрялась и дом содержать, и вас кормить. А ты что? Просидел пять лет без работы и даже не пытался искать! Потому что зачем? У Людки есть деньги, она прокормит!
Судья смотрела на неё внимательно. Ольга Викторовна одобрительно кивала. Адвокат Виктора прятал глаза.
— Вы знаете, — Людмила повернулась к судье, — я раньше думала, что надо терпеть. Что семья — святое. Что развод — позор. А потом поняла: позор — это не развод. Позор — это жить с человеком, который тебя унижает. Который пьёт твои деньги. Который поднимает на тебя руку.
Дверь в зал распахнулась. Вошёл высокий мужчина в куртке — Алексей, сын. Раиса Фёдоровна просияла:
— Лёша! Сынок! Скажи матери, что она творит!
Алексей остановился. Посмотрел на отца, на бабушку, на мать. Виктор поднялся:
— Сын! Ты же понимаешь! Она меня выгоняет! На улицу! Твоего отца!
— Пап, сядь.
— Что?!
— Я сказал: сядь. — Алексей прошёл вперёд, встал рядом с матерью. — Мам. Прости. Бабка мне всю дорогу голову морочила, что ты отца обижаешь. А я вчера заехал к вам. Видел, как он с тобой разговаривал. Слышал, что он говорил.
Виктор попятился:
— Лёха, ты не понял…
— Я всё понял. Ты загубил маме жизнь. Тридцать лет она на тебя вкалывала. А ты? Пил. Хамил. Бил её, оказывается.
— Это она придумала!
— Справка из больницы — тоже придумала? — Алексей повернулся к судье. — Я на стороне матери. Отец пусть съезжает.
Раиса Фёдоровна заплакала:
— Лёшенька! Как ты можешь?!
— Легко, баб. Потому что правда на её стороне.
Судья постучала молотком:
— Всё ясно. Огласите решение через пять минут.
Когда все вышли в коридор, Виктор попытался подойти к Людмиле. Алексей загородил:
— Не надо.
— Ты предатель!
— Нет, пап. Предатель — это ты. Предал маму. Предал семью.
Через пять минут объявили решение: брак расторгнуть, квартиру оставить Людмиле Сергеевне, Виктору Петровичу освободить жилплощадь в течение месяца.
В коридоре Раиса Фёдоровна догнала Людмилу у выхода:
— Ты разрушила семью! Эгоистка! Тебе же пятьдесят два года! Кто тебя теперь возьмёт?!
Людмила остановилась. Повернулась. Посмотрела на свекровь спокойно:
— Раиса Фёдоровна. Я тридцать лет строила семью. Вы с Виктором её разрушали каждый день. А теперь я буду жить для себя. И знаете что? Мне не нужен никто, кто будет меня «брать». Я себе уже принадлежу.
Месяц пролетел быстро. Виктор съехал к матери, забрав только одежду и старый телевизор из спальни. Уходил молча, даже не оглянулся.
Людмила стояла у окна, смотрела, как он загружает вещи в машину. Марина подошла сзади, обняла за плечи:
— Жалеешь?
— О потраченных годах. Но не о решении.
Когда машина уехала, Людмила развернулась и посмотрела на квартиру. Тридцать лет она здесь жила как в чужом месте. Теперь это был её дом. Только её.
Первым делом она выбросила старый диван, на котором Виктор проводил дни напролёт. Потом перекрасила стены в спальне — из унылого серого в светло-голубой. Купила новое кресло, мягкое, с подлокотниками. И телевизор. Маленький, но свой.
— Мам, ты прямо помолодела! — Марина крутилась по обновлённой кухне. — Смотри, даже цветы на подоконнике!
— Фиалки. Твой отец их терпеть не мог, говорил — пылесборники. А я всегда хотела.
Они сидели за столом, пили кофе. Людмила достала из духовки пирог с яблоками.
— Мам, а это что? Ты же пироги не пекла лет пять!
— Пекла. Но Виктор говорил, что они сухие. Теперь пеку для себя. И знаешь что? Они отличные.
Марина откусила кусок:
— Обалденные! Вообще!
В дверь позвонили. Алексей стоял на пороге с букетом гвоздик:
— Мам. Можно?
— Заходи, сынок.
Он прошёл на кухню, сел неловко. Людмила налила ему кофе, отрезала пирог.
— Мам, я… извини. Что тогда повёлся на бабкины сказки.
— Ты же потом пришёл. В суд. Это главное.
— Отец звонит. Жалуется, что у бабки тесно. Что ты его предала.
— И что ты ему отвечаешь?
Алексей усмехнулся:
— Что он сам виноват. И что пора уже в свои пятьдесят четыре года за себя отвечать.
Людмила улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка была лёгкой, без натуги.
Вечером, когда дети ушли, она вышла на балкон с чашкой чая. Город внизу светился огнями. Где-то там Виктор сидел в тесной комнате у матери, наверное, пил и жалел себя. А она здесь. В своей квартире. В своей жизни.
Телефон завибрировал — сообщение от Виктора. Она открыла: «Люда, давай вернёмся к разговору. Может, я переборщил. Давай попробуем снова».
Людмила посмотрела на экран. Потом спокойно удалила сообщение. Заблокировала номер.
Марина прислала фотографию: мать на фоне новой кухни, с чашкой кофе и пирогом. Подпись: «Моя мама — самая сильная!»
Людмила сохранила фото. Допила чай. Вернулась в комнату, села в новое кресло. Включила телевизор — шла передача про путешествия. Италия, море, старинные улочки.
«Надо будет съездить, — подумала она. — В отпуск. Одной. Или с Маринкой».
Раньше она не могла даже представить такое. Отпуск — это было что-то недоступное. Деньги уходили на семью, на Виктора, на его нужды.
Теперь деньги были её. Жизнь была её.
Людмила откинулась в кресле, закрыла глаза. Где-то в глубине души было чувство вины — тридцать лет брака не вычеркнешь. Но ещё глубже было другое чувство. Облегчение. Свобода.
Она открыла глаза, посмотрела на свою квартиру — светлую, тихую, уютную. Без пьяных скандалов. Без криков. Без страха.
Взяла телефон, написала Марине:
«Доченька, как насчёт поехать летом в Италию? Вдвоём?»
Ответ пришёл мгновенно: «Мама!!! Да!!! Я тебя обожаю!!!»
Людмила улыбнулась. Положила телефон. Посмотрела на обручальное кольцо на пальце. Сняла его. Медленно. Положила на стол.
Тридцать лет она носила его. Теперь оно лежало на столе — маленький золотой круг, который больше ничего не значил.
Она встала, подошла к окну. Город сверкал огнями. Жизнь продолжалась. Её жизнь. Новая. Своя.
И впервые за тридцать лет Людмила Сергеевна подумала: «Я свободна. И это — лучшее, что со мной случалось».
