Я затягивала последний узел на картонной коробке, когда в телефон пришло сообщение. Не стала смотреть. И так знала, от кого.
— Лера, они едут, — сказала я в трубку, зажимая её плечом.
— Опять про деньги? — её голос звучал устало.
— Насчёт планов на праздник. «Очень соскучились».
— Врут. Собирай вещи и переезжай ко мне. Хватит это терпеть.
— Я не могу просто взять и…
— Могла три года назад, — резко перебила она., А сейчас твоя квартира, это чей-то фундамент где-то под Питером, а ты штопаешь дыры на старом свитере. Послушай меня один раз. Не открывай дверь.
Она положила трубку. Я осталась сидеть на полу среди коробок, прижав ладони к лицу. В комнате пахло пылью и одиночеством. И ещё — слабым, едва уловимым запахом маминых духов, который, казалось, пропитал всё, что они когда-либо мне дарили.
Когда-то я верила этим подаркам. Верила словам. Особенно тем, что звучали три года назад за большим праздничным столом.
Отец тогда разливал коньяк. Его щёки розовели, глаза блестели.
— Наш семейный шанс, — говорил он, обводя нас всех властным взглядом. — Гостевой дом. Участок у леса, воздух, тишина. Но для старта нужны вложения. Солидные.
Мама сидела рядом, её рука лежала на его рукаве.
— Это будет наше общее дело, Настенька. Мы все вместе.
Сестра Катя в это время выбирала в телефоне фильтр для селфи. Её участие выражалось в одобрительном кивке.
— А где взять? — спросила я, чувствуя, как под ложечкой холодеет.
— Твоя квартира, — отец сказал это просто, как о погоде. — Идеальный актив. Продаём, вкладываем. Через год-полтора — полный возврат с процентами. А пока живёшь с нами. Семья же.
Он говорил о процентах, о выгоде, о будущем. А я смотрела на мамино сияющее лицо и думала: «Вместе». Это слово тогда перевесило всё. Одиночество в своей однушке после университета, страх непонятного будущего — всё это казалось мелочью рядом с возможностью снова быть частью чего-то большого и тёплого. Семьи.
Я сказала «да».
Первый год напоминал игру. По субботам мы всей семьёй разглядывали фотографии со стройки: вот заливают фундамент, вот возводят стены. Мама учила меня печь сложные пироги.
— Тебе это пригодится, когда будешь принимать гостей в нашем доме, — говорила она, и я верила.
Я верила, когда отец, хмурясь, говорил о росте цен на материалы. Верила, когда через год за ужином объявил, что для отделки пришлось перезаложить их квартиру.
— Настенька, не волнуйся, — мама погладила мою руку. — Ты же видишь, как папа старается. Вернём всё, как только запустимся. Надо немного потерпеть.
Я начала терпеть. Сняла комнату на окраине, устроилась на вторую работу. По субботам приезжала к ним уставшая, но обязанная улыбаться и слушать. Слушать, как Катя хвастается новым платьем, купленным «для поддержания имиджа семьи». Смотреть, как у мамы появляется лёгкая серебристая шуба.
— Для встречи инвесторов, — пояснял отец. — Нужно выглядеть солидно.
Я молчала. Молчала, когда через знакомого юриста получила выписку из ЕГРН на их участок. Правообладатели: отец и Катя. Ни мамы, ни меня. Чистая формальность, говорил бы отец. Технический момент.
Сидеть на полу в съёмной комнате и смотреть на эти строчки было странно. Не больно. Пусто. Как будто что-то внутри окончательно выключилось. Я сложила бумагу, убрала в папку. И стала ждать. Зная, что они придут. Что им снова что-то понадобится. Их проект был ненасытным.
Они пришли в воскресенье, ровно в три, как и предупреждали. Я открыла дверь. Они вошли, отец, мама, Катя, и принесли с собой запах дорогого парфюма и другого, благополучного мира.
— У тебя тут… аскетично, — сказала Катя, снимая пуховик.
— Здравствуй, дочка, — отец потрепал меня по плечу, его взгляд скользнул по голым стенам, по коробкам. — Осваиваешься?
Мама обняла меня, её духи на секунду перекрыли запах одиночества.
— Соскучилась, родная. А где же у тебя ёлочка? Новый год на носу.
Они расселись на диване, заняв его целиком. Я осталась стоять.
— Настя, дело к празднику, пора завершать финансовые вопросы, — начал отец без предисловий. — Проект на финише. Но для запуска, для хорошего старта, нужен последний рывок. Реклама, качественный текстиль. Нужен миллион.
Он сделал паузу, давая мне осознать цифру.
— Брать в долг под бешеные проценты — губить всё. Поэтому мы думаем… если ты сможешь помочь ещё раз. Конечно, под расписку, всё честно. И тогда мы вернём тебе деньги за квартиру после праздников. Всё и сразу. В январе.
Он смотрел на меня твёрдым, честным взглядом. Взглядом отца, который ведёт семью к светлому будущему. Мама кивала, её лицо было окрашено трепетной надеждой.
— После праздников? — переспросила я.
— Конечно! — воскликнула мама. — Мы же не какие-то чужие люди. Мы — семья. Мы все хотим одного.
Я подошла к столу, взяла синюю картонную папку. Вернулась и положила её перед отцом.
— Давайте сначала про старые долги.
Я открыла папку. Первый лист — выписка из ЕГРН.
— Участок и недострой. Оформлены на вас и Катю. Меня там нет. И мамы тоже.
Отец короткие видео.
— Технические нюансы! Ты не могла быть созаемщиком…
— Второй лист, — я перебила его, перевернула страницу. Выписка по кредитам на их квартиру. — Вы перезаложили её дважды. Второй залог уже больше рыночной стоимости. Ваш проект съел не только моё, но и ваше жильё.
Мама перестала улыбаться.
— Настя, что это? Откуда?
— Третий лист, — мой голос звучал ровно, без интонации. Я положила на стол копию визовой анкеты Кати. — Курсы дизайна во Франции. Подтверждённая сумма на счету — один миллион двести. Поразительно, но это ровно та сумма, что осталась от продажи моей квартиры после первого взноса за ваш участок.
Катя вскочила.
— Ты следишь за мной? Это моё личное дело!
— Это были мои деньги, — сказала я спокойно. — Моё личное дело. Моя квартира. Вы взяли её под обещания, которых не собирались выполнять. Вы даже не потрудились вписать меня в документы. Я была для вас просто источником финансирования.
В комнате повисла тишина. Отец смотрел на бумаги, его лицо стало землистым.
— Мы… мы семья… — начал он, но голос дрогнул.
— Семьей не обманывают, — сказала я. — Семьей не вычёркивают из будущего на бумаге. Семьей не отправляют сестру в Париж на деньги, украденные у другой дочери.
— Украденные?! — мама ахнула, её глаза наполнились слезами. — Как ты можешь! Мы всё для тебя! Мы душу в тебя вкладывали!
— Вкладывали, пока я была удобна, — ответила я. Теперь внутри не было ни злости, ни обиды. Только холодная, кристальная ясность. — А потом вы решили вложить в Катю. Более перспективный актив.
Я достала из папки последний лист. Чистый, с машинописным текстом.
— Это не расписка на миллион. Это досудебная претензия. Я требую вернуть полную сумму от продажи моей квартиры в течение месяца. Если этого не произойдёт, будет иск. И арест всего, что было куплено на эти деньги. Включая ваш недостроенный дом.
Я протянула лист отцу. Он не взял. Сидел, сгорбившись, и смотрел куда-то мимо меня.
— Ты… с ума сошла, — прошептал он.
— Нет. Я просто перестала верить сказкам.
Они ушли через несколько минут. Молча. Мама не смотрела на меня, Катя шмыгала носом, отец шёл, уставившись в пол. Я не провожала их. Закрыла дверь, повернула ключ.
Потом обернулась и посмотрела на комнату. На коробки. На пустой подоконник. Сердце билось ровно и глухо. Я подошла к первой коробке, потянула её к себе. Она была тяжёлой. Я взвалила её на подоконник, разорвала скотч. Внутри лежали книги. Мои книги. Запылившиеся, забытые.
Я стала вынимать их одну за другой, сметая пыль ладонью. И ставить в ряд на очищенное пространство подоконника. Твёрдый корешок к твёрдому корешку. Ровный ряд. Моя маленькая, хрупкая стена.
Когда коробка опустела, я разровняла ладонью полоску света на дереве. Завтра нужно будет купить стеллаж. Простой, недорогой. И расставить все книги. По полкам. Так, как я сама захочу.
