Начальник

— Значит, так. Пока я в командировке, никаких гостей, никаких подруг, никаких посиделок до полуночи. Ты поняла?

Лариса стояла у плиты и перекладывала котлеты со сковороды на тарелку. Одну, вторую, третью. Не оборачивалась.

— Лариса, я с тобой разговариваю!

— Слышу, Гена. Слышу.

— Тогда ответь!

Она наконец повернулась. Геннадий Михайлович Краснов — начальник отдела снабжения завода «Металлург», мужчина с брюшком и голосом, привыкшим отдавать распоряжения — стоял в дверях кухни и поправлял галстук. Будто на совещание собрался, а не котлеты есть.

— Поняла. Гостей нет, подруг нет, сижу как мышь.

— Не как мышь, а как нормальная женщина. Что сложного-то?

— Ничего сложного, Гена. Садись, поешь.

Он сел. Взял вилку, повертел котлету, понюхал.

— Пересолила опять?

— Не пробовал ещё.

— По запаху чувствую. Ты всегда пересаливаешь, когда нервничаешь.

Лариса положила тряпку на стол и вышла из кухни. Не хлопнула дверью — просто вышла. Прошла в комнату, встала у окна. Во дворе старушка с авоськой тащилась к подъезду, согнувшись пополам. Апрель, а холодина такая, что деревья ещё не решили — цвести им или подождать.

Двадцать два года. Двадцать два года она слушала про пересол.

— Лариса!

— Что?

— Куда ушла? Я ещё не договорил.

Она вернулась. Встала в дверях. Скрестила руки… нет. Взяла со стола кухонное полотенце, стала складывать его вчетверо, потом ещё раз.

— Говори.

— Я говорю, что Виктор Степанович заедет в пятницу. Занесёт документы. Ты дома будь.

— В пятницу у меня курсы.

— Какие ещё курсы?

— Английского. Я записалась в январе.

Гена медленно поднял глаза от тарелки.

— Ты? На английский?

— Да. Я.

— Зачем тебе английский?

Лариса сложила полотенце в восьмой раз — оно уже не складывалось, стало жёстким комком в руках.

— Интересно стало.

— В пятьдесят два года?

— Именно.

Он поставил вилку. Это был плохой знак — когда Гена ставил вилку в середине еды, разговор становился официальным.

— Слушай, ну что за фокусы? Я прошу тебя об одном деле — принять человека, передать бумаги. Нет, надо обязательно придумать какие-то курсы.

— Я их не придумала. Я хожу туда три месяца.

— И молчала?

— А ты спрашивал?

Он смотрел на неё так, будто она сказала что-то на другом языке. Может, на английском.

— Виктор приедет в шесть. Курсы твои когда?

— В семь.

— Ну вот, успеешь и то, и другое.

— Геннадий. Слушай внимательно. Я не буду отменять занятие ради того, чтобы передать бумаги твоему Виктору Степановичу. У него есть телефон. Пусть заедет в другой день.

Тишина накрыла кухню как крышка казана.

Гена встал. Медленно, с достоинством — как всегда делал, когда хотел показать, кто в доме начальник.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно.

— Лариса. Я двадцать лет содержу этот дом.

— Я двадцать два года в нём убираю, готовлю, стираю и принимаю твоих Викторов Степановичей. Записывай меня в расходную статью бюджета — или не записывай. Я иду на английский в пятницу.

Она взяла со стола его недоеденную тарелку и понесла к раковине.

— Аппетит пропал, извини.

Гена стоял посреди кухни и молчал. Галстук съехал чуть вбок.

Из коридора донёсся звонок — телефон в кармане пиджака. Рабочий.

— Краснов слушает, — сказал он, выходя из кухни. Голос сразу стал другим: уверенным, деловым, важным.

Лариса открыла кран. Смотрела, как вода смывает остатки котлеты в водоворот.

Двадцать два года, — думала она. И я ни разу не уходила.

За окном старушка с авоськой добралась наконец до подъезда и скрылась за дверью.

Геннадий уехал в четверг утром. Чемодан, портфель, запах одеколона в прихожей — и тишина.

Лариса стояла у окна и смотрела, как его чёрная «Волга» выезжает со двора. Машину он купил три года назад, гордился ею, как второй женой. Полировал по выходным сам, лично — ни разу не предложил Ларисе хотя бы прокатиться просто так, без повода.

Она налила чай. Села за стол одна — первый раз за долгое время без того, чтобы кто-то комментировал заварку.

Телефон лежал рядом. Светка звонила ещё вчера, но при Гене Лариса трубку не взяла — лишние вопросы, лишние замечания. Светлана Борисовна Мельник — подруга с институтских времён, человек шумный, смешливый и совершенно невыносимый для Геннадия Михайловича.

— Он уехал? — Светка сняла трубку после первого гудка.

— Час назад.

— Ну слава богу! Приходи сегодня вечером, у меня Ирка из Питера приехала. Посидим нормально.

— Приду.

Короткая пауза.

— Чего так просто согласилась? Обычно ты полчаса мнёшься.

— Устала мяться.

Светка замолчала на секунду — видимо, переваривала.

— Лар. У тебя всё нормально?

— Нормально. Адрес прежний?

— Прежний. К семи приходи.

Лариса положила трубку. Допила чай. Потом открыла тумбочку в прихожей и достала со дна, под стопкой квитанций, маленькую тетрадь в клетку. Английские слова — столбиком, с транскрипцией. Home. House. Family. Freedom.

Последнее слово она подчеркнула дважды — ещё в феврале, когда писала.

Захлопнула тетрадь. Убрала обратно.

За окном апрель наконец решился — на тополе у гаражей лопнула первая почка.

У Светки было шумно, тепло и пахло пирогами с капустой.

Ирка из Питера оказалась та самая Ира Соколова — они не виделись лет восемь, не меньше. Постарела, конечно, но глаза те же — быстрые, насмешливые.

— Лариска! — Ира обняла её прямо в прихожей. — Ты совсем не изменилась!

— Изменилась. Просто ты забыла, какая я была.

Светка уже тащила из кухни тарелки.

— Садитесь, садитесь. Я пирог с трёх часов делаю, так что хвалить обязательно.

Сели. Разлили по чуть-чуть — Светка достала наливку собственного производства, вишнёвую, тягучую.

— Ну, за встречу.

Чокнулись. Помолчали — как всегда бывает после первого глотка, когда слов ещё много, но непонятно, с какого начать.

— Ты всё ещё с Геной своим? — спросила Ира, намазывая масло на хлеб.

— Всё ещё.

— Он всё такой же?

— Хуже, — сказала Светка вместо Ларисы.

— Света, — предупредила Лариса.

— Что — Света? Я три месяца назад видела тебя после его командировки. Ты такая была… — Светка не нашла слова, махнула рукой.

— Какая?

— Выпущенная. Будто клетку открыли.

Ира положила нож. Смотрела на Ларису без жалости — просто внимательно, как смотрят люди, которым незачем притворяться.

— Лар. Ты счастлива?

Лариса взяла вилку. Отломила кусок пирога. Пожевала.

— Вкусный, Свет.

— Не уходи от ответа.

— Я не ухожу. Я думаю.

— Двадцать секунд думаешь. Это уже ответ.

За окном стемнело. На кухне горела лампа с жёлтым абажуром — старая, ещё советская, — и от этого всё вокруг казалось мягче, чем было на самом деле.

— Я записалась на английский, — сказала Лариса.

— Знаю, ты говорила.

— Гена не знал. Три месяца не знал.

— И как он?

— Спросил, зачем мне в пятьдесят два.

Ира фыркнула.

— Классика.

— А потом сказал, что я должна остаться дома принять его коллегу. В пятницу. Вместо занятия.

— И ты?

— Отказала.

Светка поставила чашку на стол громче, чем нужно.

— Лариска. Ты ему отказала?

— Да.

— Вот так просто?

— Вот так просто.

Светка и Ира переглянулись. Потом Светка налила ещё наливки — всем троим, не спрашивая.

— Слушай, — медленно сказала Ира, — а он что ответил?

— Ничего. Ему позвонили по работе.

— То есть ты победила по техническим причинам?

— Может, и так. Но я сказала. Вслух. Первый раз за долго.

Помолчали.

— И как оно? — тихо спросила Светка.

Лариса повертела вилку в руках. За окном по двору прошёл кто-то с собакой, поводок звякнул о металлический столбик.

— Странно. Как будто что-то сдвинулось. Внутри. И теперь непонятно, что дальше.

Ира накрыла её руку своей.

— Дальше — интереснее, — сказала она просто.

Лариса не ответила. Но пирог взяла ещё кусок.

Гена вернулся на два дня раньше срока.

Лариса услышала ключ в замке в субботу вечером — она как раз сидела за кухонным столом с тетрадью и бормотала под нос: I am, you are, he is…

Дверь открылась. Чемодан в прихожей. Тяжёлые шаги.

— Дома? — крикнул он из коридора.

— На кухне.

Он вошёл. Увидел тетрадь, увидел её карандаш, увидел выписанные столбиком глаголы.

— Занимаешься?

— Занимаюсь.

Он снял пиджак, повесил на спинку стула — на её стул, как всегда. Полез в холодильник.

— Есть что поесть?

— Суп. Со вчера.

— Со вчера, — повторил он с таким видом, будто она сообщила ему о личном оскорблении. — Свежего ничего нет?

— Я не знала, что ты приедешь.

— Мог бы предупредить, — согласился он неожиданно. Достал кастрюлю, поставил на плиту. Молчал.

Лариса закрыла тетрадь. Что-то в его молчании было другим — не обычная пауза перед замечанием, а что-то тяжелее.

— Гена. Что случилось?

Он долго смотрел на синий огонь под кастрюлей.

— Меня снимают с должности.

Лариса не сразу поняла.

— Как снимают?

— Так. Пришёл новый директор. Молодой. Привёз своих людей. — Он повернулся. — Краснов не вписывается в новую концепцию. Так и сказал — не вписывается.

Она смотрела на него. Гена стоял у плиты — большой, с опущенными плечами — и был похож не на начальника отдела снабжения, а на усталого пожилого мужчину, каким и был на самом деле.

— Когда?

— С первого мая. Два месяца — и всё.

Суп начал закипать. Лариса встала, убавила газ, достала ложку. Размешала. Привычно, не думая.

— Садись, — сказала она.

Он сел. Первый раз за долгое время — не с видом хозяина, садящегося во главе стола, а просто сел, как садится человек, у которого нет сил стоять.

— Двадцать лет там, — сказал он в стол. — Двадцать лет.

— Знаю.

— Я этот завод… я там всё знаю. Каждый склад, каждого поставщика. А этот — Антон Сергеевич, тридцать четыре года ему — смотрит на меня вот так… — Гена показал взглядом — сверху вниз. — Как на мебель. На старую мебель, которую пора выбросить.

Лариса поставила перед ним тарелку. Он не сразу взял ложку.

— Что теперь делать, Лар?

Вот этого она не ожидала. За двадцать два года он ни разу не спрашивал её — что делать. Решал сам. Объявлял. Требовал.

— Не знаю пока, — ответила она честно.

— Пенсия через три года. На что жить до пенсии?

— Найдёшь что-нибудь.

— В пятьдесят семь лет — найдёшь? — он поднял глаза. В них было что-то непривычное. — Кому я нужен в пятьдесят семь?

Тишина легла между ними плотная, как зимнее одеяло.

— Мне ты нужен, — сказала она. И сама не поняла сразу — правда это или просто слова, которые говорят в таких случаях.

Он посмотрел на неё долго.

— Ты на английский свой ходила в пятницу?

— Ходила.

— И как?

— Хорошо. We were talking about family. Говорили о семье.

Он усмехнулся — не зло, почти мягко.

— Выучишь — куда поедешь?

— Не знаю. Может, никуда. Мне сам процесс нравится.

— Процесс, — повторил он. Взял наконец ложку. — Я всю жизнь только результат видел. Процесс не замечал.

Лариса села напротив. Не чтобы есть — просто сидела.

— Гена. Тебя уволили. Это плохо. Но ты сидишь сейчас на кухне, ешь суп, и рядом есть кто-то, кому можно это сказать. Не каждому так везёт.

Он жевал. Молчал. За окном апрельский ветер гнал по двору прошлогодний лист — сухой, упрямый, никак не желающий успокоиться.

— Суп нормальный, — сказал он наконец.

— Не пересоленный?

— Нет.

Она встала, налила себе чаю. Спиной к нему сказала:

— Я к Светке ходила. В четверг.

Молчание.

— Знаю, — сказал он тихо.

Она обернулась.

— Откуда?

— Виктор Степанович видел тебя на улице. С подругой. — Пауза. — Я ничего не сказал бы. Просто… я знал, что ты пойдёшь. Как только уеду.

— И?

Он поставил ложку. Посмотрел на свои руки.

— И ничего. Ты имеешь право.

Вот тут у Ларисы что-то сдвинулось — не внутри, как тогда у Светки, а где-то ближе к поверхности. Почти до горла.

— Это первый раз, — сказала она, — что ты так сказал.

— Знаю, — ответил он. И добавил совсем тихо: — Поздно, наверное.

— Может, и не поздно.

Она не знала, правда ли это. Но сказала.

Воскресенье выдалось тихим.

Гена встал раньше неё — она услышала, как он возится на кухне, гремит чайником, открывает холодильник. Полежала ещё немного, глядя в потолок. Трещина над окном — старая, давняя — разбегалась к углу тоненькой веточкой. Лариса знала её наизусть.

Встала. Вышла на кухню.

Он стоял у плиты и жарил яичницу. Неловко — лопатка в руке как чужая, масло брызгало на плиту.

— Я сам, — сказал он, не оборачиваясь. — Садись.

Она села.

Он поставил перед ней тарелку. Яичница вышла кривоватая, с одним лопнувшим желтком, но горячая.

— Спасибо, — сказала она.

Он сел напротив со своей тарелкой. Ели молча. За окном воробьи делили что-то на карнизе — шумно, с претензиями.

— Я подумал, — сказал Гена, не поднимая глаз. — Виктора попрошу — у него в транспортной компании место есть. Не начальник, просто логистика. — Пауза. — Пойду, если возьмут.

— Пойди.

— Зарплата меньше будет.

— Проживём.

Он посмотрел на неё.

— Ты не будешь… ну. Говорить об этом.

— О чём?

— Что я больше не начальник.

Лариса отложила вилку.

— Гена. Ты мне никогда не был нужен как начальник.

Он помолчал. Потом кивнул — медленно, как будто принял что-то, о чём давно надо было договориться.

— Запишусь тоже, — сказал он вдруг.

— Куда?