Звонок раздался ровно в тот момент, когда я нажимала «отправить» в электронном письме. Договор уходил к арендаторам. На экране всплыло имя — Катя, дочка, с улыбкой, которой у неё не было уже давно. что-то кольнуло. Я поднесла телефон к уху.
— Мам, привет. Слушай, вопрос срочный.
Её голос звучал неестественно бодро, будто она через силу вдавливала в себя эту бодрость. Я сразу насторожилась.
— Мы тут с ремонтом попали. Неожиданно так. Квартиру нашу будущую залили соседи сверху, всё надо переделывать. Мы у Андреяных родителей временно. Но это же не вариант, ты понимаешь.
Я понимала. Свекровь Кати, женщина, с которой можно говорить только о двух вещах, о её здоровье и о недостатках всех окружающих. Я молчала, ожидая продолжения.
— Нам нужно месяца три перекантоваться. Четыре, максимум. Пока всё не приведут в порядок. А у тебя же та однокомнатная свободна!
Меня будто ударили под дых. Воздух резко вышел из лёгких.
— Катя… я не могу. Я её сдаю. Уже всё оформлено.
На том конце провода воцарилась такая тишина, что я услышала собственное сердцебиение. А потом это прорвалось.
— Что? — её голос сорвался на крик, визгливый и полный настоящего ужаса. — Ты что сказала? Нам негде жить, а ты сдаёшь квартиру? Своим детям негде жить, мама! Слышишь? Мы в одной комнате с его родичами, Миша сопит на раскладушке в углу, а ты… ты что, деньги зарабатывать вздумала? Какая аренда?!
— Катюш, постой, ты не поняла…
— Я всё поняла! — она перебила, и теперь в голосе, помимо злости, захлёбывались слёзы. — Мы с ребёнком! С твоим внуком! Нам крыши над головой нет, а у тебя целая квартира пустует! Ты о чём думаешь? Какая же затем ты мать? Ты вообще о нас думаешь?
Щелчок. Короткие гудки. Я сидела, сжав телефон в потной ладони, и повторяла про себя её слова. «Какая же далее ты мать?» Они висели в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.
Я всегда верила, что быть хорошей матерью — весомый отдать всё. После смерти мужа Катя стала моим всем. Я работала бухгалтером днём и брала домашнюю отчёты по вечерам, чтобы у неё были красивые платья, репетиторы, а потом — приданое. Этой самой однокомнатной квартирой, которую мы с мужем получили в лихие девяностые и которую я берегла, как последний неприкосновенный запас. Мой личный НЗ на чёрный день. На день, когда я сама уже не смогу работать.
— Вот вырасту, мам, стану дизайнером, и мы купим тебе домик у речки, — говорила Катя, обнимая меня за плечи, когда я, обессиленная, засыпала над счетами.
Я верила. Ради этого стоило жить.
Потом в её жизни появился Андрей. Уверенный в себе, с громкими словами о бизнесе и деньгах. Моя девочка светилась. Я видела в его глазах холодный расчёт, но молчала. Молчала, когда они поженились через три месяца после знакомства. Молчала, когда Катя, едва получив диплом, не пошла работать, а стала «помогать мужу». Помощь заключалась в том, чтобы готовить ему обеды и оправдывать его провалы перед кредиторами, в роли которых чаще выступала я.
Мой «чёрный день» наступил незаметно. Он растянулся на годы и принял облик зятя, который всегда был «на пороге огромной сделки». Мои накопления таяли. Сначала я отдавала легко, веря, что вот-вот. Потом — со страхом, понимая, что тону. Потом — с отчаянием, потому что иначе Катя останется без света и газа в той съёмной квартире, за которую тоже платила я.
Но была и надежда. Три месяца назад Катя, сияющая, объявила, что Андрей сорвал куш. Фирма, в которой он якобы работал, выдаёт служебное жильё! Ключи — через месяц. Я плакала от счастья. ощутимый, не зря. внушительный, корабль их семейной жизни, выплывает. А я смогу перестать быть спасательным кругом и начать дышать.
Я позволила себе помечтать. Всю жизнь я хотела иметь свой маленький, но свой уголок на природе. Старый деревянный дом у леса, где тихо. Я нашла такой. По цене, которая почти равнялась той сумме, что я могла выручить за свою двушку и остатки сбережений. Мечта была на расстоянии вытянутой руки.
Надежда разбилась неделю назад. Катя пришла в гости, уставшая, и в разговоре проговорилась.
— Квартира от фирмы… она будет, но попозже. Через полгода. С бумагами задержка. А пока… пока Андрей говорит, надо перетерпеть у его родителей. Сэкономить.
— А моя-то, однокомнатная? — осторожно спросила я. — Может, туда временно? Я бы и не брала с вас аренды.
Катя отвела глаза.
— Андрей говорит, что это шаг назад. Однокомнатная, в старом доме. И что её надо сдавать, а деньги пускать на ремонт нашей будущей. Он всё просчитал.
Он всё просчитал. За неё. За меня. За мою квартиру. В его расчётах не было меня и моей старости. Не было моего страха остаться нищей. Была только его удобная схема, где все ресурсы, включая меня, шли на поддержание его иллюзий.
И тогда, ночью, глядя в потолок, я приняла решение. Молча. Для себя. Я нашла арендаторов — двух молодых врачей, которые искали тихое место недалеко от больницы. Подписала договор на год. Не для денег. Для точки невозврата. Чтобы связать себя. Чтобы у меня не было шанса в и последнее: сдаться, отдать, раствориться.
Я думала, у меня есть время всё объяснить Кате. Оказалось, времени не было.
Неделю после того звонка я провела в аду. Катя не звонила. Андрей прислал одно сухое сообщение: «Елена Витальевна, мы рассчитывали на вашу поддержку как семьи. Ваше решение ставит нас в безвыходное положение». Я чувствовала себя предательницей. Мне звонила свекровь Кати, её голос звучал сладко и ядовито.
— Еленочка, ну как же так. Молодые, им и так тяжело. Не по-божески это — свой угол чужим отдавать. Кровь-то не водица.
Я клала трубку. Стыд грыз меня изнутри. Но под ним, глубже, копилась тихая, свинцовая обида. Я всю жизнь отдавала. Теперь я ещё и виноватая.
Спасение пришло от соседки, Нины Петровны. Мы не были близкими подругами, но она, встретив меня в лифте с опухшим от слёз лицом, пригласила на кухню.
— Лена, ты вся измученная, — сказала она прямо, без предисловий. — Дочь достала?
Я не выдержала, выложила всё. Про квартиру, про зятя, про свой участок, про чувство вины.
Нина Петровна слушала, не перебивая. Потом вздохнула.
— Ты знаешь, я своего сына десять лет назад выгнала. Не пил, не гулял. Просто сидел на моей шее. Жене тридцать, ему тридцать пять, а они как дети. Я тогда думала, с ума сойду от стыда. Какая я мать? А потом поняла. Я не мать уже. Я — костыль. А на костылях далеко не уйдёшь. Ни ты, ни он. Пришлось костыль выбросить. Сейчас у него собственный бизнес, семья. Иногда спасибо говорит. Тяжело было? Кости ломались. Но срослись. Иначе — так бы и хромали оба.
Её слова не утешили. Они ударили, как молоток по наковальне, выбивая из меня всё лишнее. Я вдруг осознала — я не помогаю дочери. Я поддерживаю систему, в которой она, беспомощная девочка, а её муж, вечный неудачник-гений. Я — часть этой болезни.
В тот же вечер я написала Кате. Коротко. Без оправданий. Что договор подписан на год и расторгать я его не буду. Что я всегда помогу с продуктами, с одеждой для Миши, с присмотром за ним. Но дать квартиру — не могу. Потому что это не помощь, а отсрочка. Отсрочка её взросления.
Ответа не было. Только прочитано.
Тишина, которая наступила потом, была тяжёлой, но честной. В этой тишине я услышала себя. Свой страх. И своё твёрдое «нет», которое росло из самых глубин. Я поехала в банк, оформила кредит на тот самый участок. Первый платёж по аренде как раз покрывал первый взнос. Не мечта. План. Шаг.
А через месяц в дверь позвонили. Я открыла — на площадке стояла Катя. Одна. Без вещей. Лицо было серым от усталости, но глаза смотрели прямо. В них не было прежней обиды. Была пустота, из которой пробивалось что-то новое.
— Можно? — тихо спросила она.
Я пропустила её. Она прошла в комнату, села на стул, сгорбилась.
— Мы разводимся, — выдохнула она, глядя в пол. — Я сегодня подала.
Я ждала.
— Квартиры от фирмы… её не было никогда. Это он придумал. Чтобы я не волновалась. А деньги… все твои деньги, мам, они ушли. На его долги. На поддержание видимости.
Она замолчала, сжав кулаки.
— А когда ты не дала квартиру… он сказал, что ты нас предала. Что я должна требовать, давить на тебя. А потом… потом он предложил, чтобы я с Мишкой переехала к тебе. Временно. А он… ему надо «свободно подумать над новыми проектами». Без лишней нагрузки.
Мне не нужно было больше слов. Картина сложилась. Квартира была нужна не им. Ему нужно было сбросить с себя семью, переложить её на меня, и продолжить жить в своих фантазиях на мои, короче, деньги.
— Что будешь делать? — спросила я. Голос звучал ровно.
Катя подняла на меня глаза.
— Не знаю. Найду работу. Сниму комнату. Я… я больше не могу так. В его мире я всегда виновата. В том, что ему не везёт, что денег нет, что жизнь не удалась. Я устала.
— Жить здесь ты не будешь, — сказала я твёрдо. — Это мой дом. Твоя жизнь — это твоя ответственность. Но… — я увидела, как в её глазах мелькнуло отчаяние. — Но я помогу тебе снять комнату. Оплачу первый месяц и залог. Буду сидеть с Мишей, пока ты ищешь работу. Помогу составить описание опыта. Это — всё. Дальше ты сама.
Она смотрела на меня, не мигая. Потом медленно кивнула. Не с облегчением. С тяжёлым, взрослым пониманием.
— Спасибо, — сказала она. И это было не за комнату. Это было за то, что я перестала быть костылём.
Прошло полгода. Катя работает продавцом-консультантом в магазине. Снимает маленькую комнату. Говорит, тяжело, но она спит спокойно. Мы видимся. Гуляем с Мишей. Разговариваем. Иногда она просит совета. Чаще — просто говорит о своих планах. О том, что хочет пройти курсы, найти работу получше. В её голосе нет прежней беспомощности. Есть усталость, да. Но и достоинство.
А я стою на своём участке. Земля уже не пустует — фундамент моего будущего дома обозначен колышками и бечёвкой. Ветер гуляет между сосен, срывает с головы платок. Я не поправляю его. Стою и смотрю на линию леса, тёмную если сравнить с бледного неба.
Я достаю телефон, но не звоню никому. Просто поднимаю его и навожу объектив на эту черту — где моя земля встречается с лесом. Делаю кадр. Один. Для памяти. Потом опускаю руку. Поворачиваюсь и иду к машине. Пора ехать в город, заказывать окна. Работа ждёт. Моя работа. Моя жизнь. Начатая сегодня.
