Я чего приехала в город, к доктору-то? У нас в райцентре нет такого. Фельдшерица давно бумажку дала. Может, городской доктор каких таблеток выпишет. А как раньше лечились! У матушки голова заболит – дак сырым мхом обложит и завяжет платком потуже. Ох, досталось ей в жизни. Не приведи Господи!
Семнадцать годков ей было, когда война началась. Погнали в Карелию на оборонные работы. Не доехали – разбомбили полсостава у Беломорска. А матушке повезло в первый вагон попасть, так у неё ни царапины. Каково им было скалы-то копать – камень один! Надорвалась… Как потом и родила нас… Бог помог! На работу отправили в августе, а домой отпустили только в ноябре. Никакой одежды тёплой, считай, не было. В обносках добирались, на перекладных, пешком. Стучались ночевать, так многие не пускали на порог – все девушки во вшах, запаршивели. В одной деревне у матушкиной подруги-то родственники жили. Накормили от пуза, она и умерла в ночь – заворот кишок. Нельзя было отощавшую так кормить.
А что люди ели в войну? На ягодах да грибах жили. Хлеб из соломы и мха. Болот-то полно. Ягод, конечно, много, но варенье не делали. Сахара-то не купить…
Маленькой отца всё расспрашивала, как да что на войне было, он ведь в июне сорок первого ушёл. «Нечего рассказывать», – вот и весь его ответ. А нас в школе заставляли сочинения писать. Я из какого-нибудь кино про войну перепишу в сочинение-то и пятёрку получу. «Не то, не так там было, девка…», – качал отец головой. А потом перед смертью рассказал: на десять солдат шесть винтовок. Первого в шеренге убили, второй, кто сзади идёт, поднимает винтовку да в бой. На танки с винтовкой. «Мы были мясо», – вот его слова.
Отца по ранению отпустили в сорок четвёртом. Правая рука висела, говорят, на коже. А я родилась в сорок пятом. Победная, значит.
Ну как ещё лечились в деревне? Вот намоют дождевых червей, в банку поставят на печку. Они там и растают. Шуровое масло называли эту мазь. Вонючее! Спину сорвал, намажут – и быстрёхонько проходит.
Отец пастухом всю жизнь отработал – из-за висячей руки никуда больше не брали. Когда весной скотину выпускали из хлева, мать следок от копыт на земле собирала и в хлев обратно забрасывала со словами: «Куда слединка, туда и скотинка». Это чтобы коровка домой пришла. Упаси боже, если женщина с голыми ногами да без платка перейдет дорогу стаду, отец мог и плетью огреть. Примета такая нехорошая.
А матушка всю жизнь на птичнике работала. До сих пор помню её присловицу: «Верба вербись, вербись, а курочка несись, несись».
Горе случилось, откуда не ждали: матушка упала под телегу, рёбра поломало. «Камень на груди», – стонала, когда домой приволокли. Ни есть, ни пить не могла. Дядя, мамин брат, привёз из Онеглага, где охранял политических, пирог-рыбник. Матушка отломила маленький кусочек, больше не стала: «Отдай деткам». Всю ночь не гасили лампу керосиновую, только чуть убавили огонёк. Смотрим: не дышит уже, тогда затушили фитилёк. На утро гроб сделали из неотёсанных досок. Какие там крашеные! До погоста у нас далеко добираться, снега ещё навалило. На дровнях повезли гроб, меня сверху посадили. Да, прямо на гроб.
Что-то долго не выходят от доктора. Ох… Ну, тогда ещё покалякаю.
Село наше Церковное называется. Храм на угоре стоял большой, белый, будто пароход. Рассказывали, что закрыли его в двадцатых годах, а батюшку убили. Потом один местный богохульник признался: «Я батюшку прямо в лоб из нагана застрелил».
Церковь стояла пустая, потом зерно в ней хранилось, а надумали разрушить уже в пятидесятые, когда Хрущёв к власти пришёл. Хотели коровник из кирпича сделать, только ничего не вышло: не удалось по кирпичику разломать. Говорят, когда строили церковь, прихожане со всей округи куриные яйца носили, для крепости в раствор их замешивали.
Но это ещё цветочки. В середине пятидесятых решили рядом с нашим селом космодром строить. Сказали до такого-то числа вещи собрать. Рыдали все – и старики, и дети! Дали грузовики, перевезли в чужую деревню в тридцати километрах от Церковного. А погост-то остался! Косточки родительские с собой не увезёшь! Землицы только взяли в мешочек с могилки…
Ну всё, заканчиваю, скоро к доктору вызовут. Спрашиваешь, как нынче живём? Не жизнь, а космос! Одно плохо, что связи нет: старые столбы упали, а антенну для сотовой связи не ставят. Родственник приезжал, сказал, тут у вас похуже Чернобыля. В лесу железяки валяются от ракет, собирают, кто раньше успеет – военные или деревенские.
В последнее время тянет в Церковное, на родину. Несколько лет назад новый священник из района собрал нас, старушек, тех, кто помнит родное село. Лес кругом, лес! Только по старым берёзам мы опознали место. От избы родной ничего не осталось. Ничегошеньки… Поклонный крест поставили у развалин церкви, молебен батюшка отслужил. А мы стояли на коленях да плакали…
Когда запустят ракету, так дом трясётся, кажется, тоже взлетит. Я из окошка посмотрю: зарево над лесом, будто пожар полыхает. И всё думается: вот мы туда ракеты запускаем, а что если к нам эти инопланетяне приземлятся? И ко мне заявятся? Сейчас, слава Богу, есть чем покормить. Без пирогов не отпущу…
