— Светлана, ты вообще список читала? Я тебе список дала, там всё написано, — голос Нины Павловны звучал так, будто она разговаривала с кем-то не очень понятливым. — Там написано: холодец из трёх видов мяса. Из трёх. Не из двух, не из одного. Из трёх.
— Нина Павловна, я читала. Но я хотела поговорить именно про это. Юбилей через неделю, и я думала…
— Ты думала. — Свекровь сделала паузу, давая слову «думала» повиснуть в воздухе как укор. — Ты думала, а я тебе говорю. Холодец из трёх видов мяса, пироги с капустой и с грибами, заливная рыба, салат «Мимоза», салат «Оливье», ещё вот этот с крабовыми палочками, фаршированные яйца, блины со сметаной, утка с яблоками, картофельные рулеты, запеканка творожная, торт «Наполеон» и торт «Птичье молоко». Это минимум. Минимум, Светлана. Придут сорок человек.
Светлана держала телефонную трубку и смотрела в окно. За окном медленно падал мокрый ноябрьский снег, такой же тяжёлый и неуместный, как этот разговор.
— Я поняла, Нина Павловна. Давайте я вам перезвоню позже, хорошо?
— Лучше не тяни. До субботы времени нет совсем.
Она положила телефон на кухонный стол и несколько секунд просто сидела, глядя на него. Список на листке в клеточку, написанный крупным требовательным почерком свекрови, лежал здесь же, придавленный солонкой. Светлана взяла его и перечитала. Четырнадцать позиций. Напротив каждой стояло уточнение: «домашний», «не из магазина», «как в прошлый раз, только лучше».
Как в прошлый раз. Прошлый раз был пятилетие свадьбы Марины, золовки. Светлана тогда начала готовить за три дня. Три дня она почти не спала, ноги к вечеру второго дня перестали слушаться, а руки от постоянного мытья посуды и разделочных досок покрылись мелкими трещинами. Игорь в эти три дня приходил домой, съедал что-нибудь прямо с плиты и ложился смотреть телевизор. Один раз спросил, не нужна ли помощь. Светлана сказала: «Нет, справлюсь». Он кивнул и ушёл. По-хорошему, без злости. Просто ушёл, и всё.
На самом торжестве Нина Павловна попробовала холодец, подозвала Светлану и сказала тихо, почти без интонации: «Многовато соли». Больше ничего не сказала. Ни слова. Гости хвалили, просили добавки, кто-то говорил, что таких пирогов давно не ел. Нина Павловна кивала и говорила: «Это у нас традиция». Про Светлану не упомянула ни разу.
Сейчас, сидя за кухонным столом в квартире на улице Строителей, где они с Игорем прожили уже девятнадцать лет, Светлана подумала, что слово «традиция» для Нины Павловны означало нечто очень конкретное. Традиция: невестка готовит. Традиция: невестка убирает. Традиция: невестка благодарна, что её позвали к столу.
Телефон завибрировал. Марина.
— Света, ты разговаривала с мамой? Она говорит, ты какая-то странная была.
— Я нормальная была. Просто немного устала.
— Ну вот видишь. А юбилей через неделю, надо уже закупаться. Я могу в среду съездить с тобой в магазин, подержать сумки. — Пауза. — Нет, в среду не могу, у меня маникюр. В четверг?
— Марина, я сама разберусь с закупками.
— Ну смотри. Только мама очень хочет утку с яблоками именно из антоновки, не из другого сорта. Антоновка даёт кислинку, ты же знаешь.
— Знаю.
— И холодец чтобы прозрачный был. В прошлый раз был немного мутноватый.
Светлана закрыла глаза. Прозрачный холодец из трёх видов мяса. Антоновка для утки. Два торта. Сорок человек.
— Хорошо, Марина. Я всё слышала.
Она убрала телефон в карман и встала. Надо было начинать ужин. Игорь придёт в семь, будет голодный, и если ужина нет, последует долгий вопрошающий взгляд и фраза: «Ты сегодня ничего не готовила?» Не упрёк, нет. Просто недоумение, искреннее и спокойное, как у человека, который пришёл на остановку и не понял, куда делся автобус.
Светлана открыла холодильник. Достала курицу, лук, морковь. Поставила кастрюлю на огонь. Движения были привычные, почти автоматические. Девятнадцать лет одних и тех же движений.
Она познакомилась с Игорем, когда ей было двадцать шесть. Он был весёлый, шумный, умел рассказывать истории так, что все смеялись. Нина Павловна на первой же встрече сказала: «Ты, Света, умница, сразу видно». Светлана восприняла это как комплимент. Потом поняла, что «умница» означало примерно следующее: «умеет не спорить».
Замуж вышла в двадцать восемь. Первый год был ещё ничего. Потом родился Артём. Потом Артём вырос и уехал учиться в другой город. Потом осталось вот это: квартира, кухня, список блюд на клетчатом листке.
Бульон закипел. Светлана убавила огонь и пошла в комнату. Хотела позвонить маме, просто услышать голос. Но телефон уже звонил.
Звонила мама.
— Света, — голос у мамы был тихий, но в нём было что-то, отчего у Светланы сразу похолодело под ложечкой. — Ты можешь сегодня приехать?
— Что случилось?
— Папе плохо. Скорую вызвали. Мы в больнице сейчас.
Светлана уже надевала куртку, когда вспомнила про бульон. Вернулась, выключила плиту. Написала Игорю короткое сообщение: «Папе плохо, поехала к родителям, ужин на плите». Взяла сумку. Вышла.
На улице было темно и сыро. Она поймала машину и всю дорогу смотрела в окно на размытые огни встречных фар. Николай Иванович. Папа. Семьдесят два года, сердце как часы всю жизнь, никогда не жаловался. Говорил: «Что на меня жаловаться, я ещё вас всех переживу». Она думала, что это правда. Очень хотела, чтобы это была правда.
Больница встретила её запахом казённой чистоты и длинными белыми коридорами. Мама стояла у окна в приёмном покое. Маленькая, в пальто, которое так и не сняла, с сумочкой, прижатой к груди обеими руками.
— Мам.
Мама обернулась. Глаза у неё были сухие, но такие, что у Светланы перехватило горло.
— Говорят, давление очень высокое. И что-то с головой. Он упал прямо в коридоре. Я вышла из кухни, а он лежит.
— Как он сейчас?
— Обследуют. Врач сказал, нужно подождать.
Они сидели на жёстких больничных стульях и ждали. Мама держала Светлану за руку. Рука у неё была маленькая и прохладная. Светлана думала о том, что не была у родителей уже почти три недели. Всё некогда. Всегда что-то. Магазины, готовка, уборка, разговоры с Ниной Павловной про меню.
Через полтора часа вышел врач. Молодой, усталый, в очках.
— Состояние стабилизировали, — сказал он. — Но есть подозрение на нарушение мозгового кровообращения. Нужны дополнительное обследование и наблюдение. Минимум неделю здесь.
— Он будет нормально? — спросила мама.
— Будем наблюдать. Прогнозировать пока рано.
Светлана довезла маму домой, сделала чай, посидела рядом, пока та не задремала прямо в кресле. Потом сидела на кухне в родительском доме и слушала тишину. Здесь всегда была особенная тишина, мягкая, как старый плед. На окне стояли мамины герани, которые цвели каждый год без всяких напоминаний. На стене висела фотография: Светлана лет семи держит папу за руку и смотрит куда-то в сторону, а папа смотрит на неё.
Домой она вернулась за полночь.
Игорь не спал. Лежал с телефоном, но когда она вошла, отложил его.
— Как он?
— Плохо. Подозревают нарушение мозгового кровообращения.
— Серьёзно, — сказал он. Помолчал. — Ты поужинала хоть?
— Нет.
— Там курица в кастрюле, я разогрел. Возьми.
Светлана взяла. Ела стоя, над раковиной, потому что не было сил накрывать на стол. Потом легла. Долго не спала. Смотрела в потолок и думала о папином лице, о маминых руках, о том, как пахнет та кухня.
Утром позвонила Нина Павловна.
— Светлана, я узнала, что ты вчера куда-то уехала. Игорь сказал, с отцом что-то. Ты надеюсь понимаешь, что до юбилея шесть дней?
— Нина Павловна, папа в больнице.
— Ну я слышала. И что, больница же рядом? Ты сама не лежишь. Когда планируешь начать готовить?
Светлана почувствовала, как что-то внутри неё стало очень медленным и очень ясным. Как вода, которая перестала течь и просто стоит.
— Я пока не знаю.
— Как это «не знаю»? — В голосе Нины Павловны появилось то особенное изумление, с которым она реагировала на неожиданные ответы. — Светлана, это мой юбилей. Семьдесят лет. Это один раз в жизни. Ты понимаешь?
— Понимаю. Папа тоже один.
Тишина.
— Ну, — сказала наконец Нина Павловна, — думаю, что ты всё успеешь. Тут же не надо постоянно сидеть в больнице. Навестила и свободна.
Светлана ничего не ответила. Попрощалась. Повесила трубку.
Игорь пил кофе на кухне. Посмотрел на неё.
— Мама звонила?
— Да.
— И что?
— Спрашивала про готовку.
Он кивнул, отхлебнул кофе. Потом сказал:
— Ну слушай, Свет, у неё юбилей. Ты же понимаешь. Сорок человек. Не отменять же теперь.
— Я не говорю отменять.
— Ну вот. Ты успеешь всё. Отца навещай, конечно, это само собой. Но готовить же можно параллельно, нет?
Светлана посмотрела на него. Игорь смотрел в телефон. Лоб у него был чуть нахмурен, не из-за её слов, а из-за чего-то в телефоне.
— Игорь, — сказала она, — а если бы это была твоя мама в больнице?
Он поднял глаза.
— При чём тут?
— Ни при чём. Просто вопрос.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что это моя мама, — сказал он так, будто это объясняло всё.
Светлана оделась и поехала в больницу.
Папа лежал в палате на четверых. Когда она вошла, он был без сознания, и от этого снова что-то сжалось в груди. Потом санитарка сказала, что он просто спал. Светлана посидела рядом, смотрела на его лицо. Морщины, серый небритый подбородок, руки поверх одеяла, крупные, с узловатыми пальцами. Эти руки делали ей деревянных птиц, когда она была маленькой. Эти руки однажды поймали её, когда она падала с велосипеда.
Папа открыл глаза. Посмотрел на неё. Улыбнулся, но улыбка вышла осторожная, как у человека, который ещё не уверен, что это не сон.
— Приехала, — сказал он. Голос был тихий, не его. Обычно у него был голос человека, привыкшего говорить на улице.
— Конечно приехала. Как ты?
— Да ничего. Голова кружится немного. Ерунда.
— Не ерунда, папа.
— Ну, — он пожал плечами, насколько позволяло лежачее положение. — Поживём.
Она просидела с ним два часа. Потом вышла и позвонила маме: папа в сознании, разговаривает. Мама сказала: «Ну слава богу» таким голосом, что у Светланы защипало глаза.
Домой ехала автобусом. Смотрела в запотевшее стекло. Думала о том, что вот это сейчас важно. Папа в больнице. Мама одна дома. Это важно. А список Нины Павловны с антоновкой и прозрачным холодцом, не важно. Совсем. И мысль эта была такой очевидной, что Светлана удивилась: почему она не думала так раньше? Или думала, но не позволяла себе думать до конца?
Вечером Игорь пришёл в хорошем настроении, принёс хлеб из магазина, рассказывал что-то про работу. Она слушала, кивала. Потом сказала:
— Игорь, я не буду готовить к юбилею.
Он остановился. Поставил стакан на стол.
— Что значит «не буду»?
— Значит не буду. Папа в больнице. Маме нужна помощь. Я не могу три дня стоять у плиты.
— Светлана. — Он произнёс её имя полностью, так он делал, когда злился. — Там сорок человек. Маме нужны гости. Это её юбилей.
— Игорь, у моего отца нарушение мозгового кровообращения.
— Я понимаю. Это серьёзно. Но врачи там есть. Это не значит, что ты должна сидеть там круглосуточно.
— Нет. Это значит, что я не буду готовить двенадцать блюд для сорока человек, когда мой папа лежит в больнице.
Игорь встал. Прошёлся по кухне.
— Ты понимаешь, что мама не может просто отменить юбилей? Уже всех позвали. Уже Марина всем сказала.
— Пусть закажут еду.
— Заказать еду? — Он произнёс это с таким выражением, будто она предложила что-то неприличное. — Мама хочет домашнее. Ты же знаешь маму.
— Знаю, — сказала Светлана. — Очень хорошо знаю.
Игорь посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, чего она сразу не могла назвать. Не злость. Что-то похожее на растерянность человека, у которого перестала работать привычная вещь.
— Света, ну подумай сама. Это же один раз в жизни. Папа в больнице, ну. Ты навещаешь каждый день. Но готовить-то ты можешь?
— Нет.
— Нет?
— Нет, Игорь.
Он ушёл в комнату. Через несколько минут позвонила Марина.
— Светлана, что за история? Игорь говорит, ты отказываешься готовить? Там сорок человек, ты понимаешь?
— Понимаю.
— У мамы юбилей! Семьдесят лет! Это что, ничего не значит?
— Значит. А моему папе сейчас плохо, и это тоже значит.
— Но юбилей же не перенести!
— Марина, — сказала Светлана, — вы можете заказать еду. Или готовить сами. Рецепты я дам.
Молчание. Потом:
— Мы не умеем так готовить.
— Научитесь.
Она убрала телефон. Руки не дрожали. Это её удивило. Она ожидала, что будет страшно. Или что она передумает. Но внутри было только то самое ясное, стоячее спокойствие, которое впервые появилось с утра.
На следующий день снова поехала в больницу. Папе было чуть лучше. Уже сидел, ел жидкую кашу, морщился, но ел. Сказал: «Кормят тут как в детском саду». Светлана засмеялась. Привезла домашний бульон в термосе, мама сварила с утра. Папа выпил весь, сказал: «Вот это другое дело».
Потом они с мамой сидели на родительской кухне и пили чай. Кухня была маленькая, со старенькими занавесками в цветочек, с холодильником, у которого правая ручка держалась на честном слове. Пахло хлебом и сушёной мятой, которую мама каждое лето собирала на даче. Светлана сидела и думала: вот этот запах она знает с детства. Это её запах. Не запах чужой кухни, где она стоит три дня и готовит блюда, которые никогда не получают благодарности.
— Ты как, Света? — спросила мама.
— Нормально. Справляюсь.
— А у Игоря там что-то?
— У свекрови юбилей в субботу.
— Ну и что, ты поедешь?
— Наверное. Но готовить не буду.
Мама помолчала. Потом спросила осторожно, как человек, который давно что-то думает, но не решался:
— Света, тебе там хорошо?
Светлана подняла на неё глаза.
— Ты о чём?
— Ну. Я просто вижу, как ты приезжаешь. Всегда уставшая. Всегда торопишься. Никогда не сидишь спокойно. Вот как сейчас, ты уже второй раз посмотрела на телефон.
Светлана посмотрела на свой телефон. И правда.
— Привычка.
— Я понимаю, — сказала мама. И больше ничего не добавила. Просто налила ещё чаю.
В среду позвонила Нина Павловна. Голос у неё был особенный, такой, который она использовала в крайних случаях. Тихий, немного дрожащий.
— Светлана, я хочу поговорить как взрослые люди.
— Я слушаю, Нина Павловна.
— Я понимаю, что у твоего отца проблемы со здоровьем. Я сочувствую. Правда сочувствую. Но ты же понимаешь, что я двадцать лет ждала этого юбилея? Мне семьдесят лет. Я старая женщина. У меня уже не будет другого семидесятилетия.
Светлана молчала.
— Я не прошу тебя бросить отца, — продолжала Нина Павловна. — Я просто прошу сделать то, что ты умеешь делать. Ты готовишь лучше всех. Ты сама это знаешь. Это твой вклад в семью. Разве не так?
— Нина Павловна, — сказала Светлана медленно, — я кое-что поняла на этой неделе. Мой вклад в семью это не холодец и не пироги. Мой папа лежит в больнице, и я хочу быть рядом с ним.
— Ну так будь рядом. Кто мешает? Утром в больницу, вечером готовить. Я же не прошу невозможного.
— Для вас это не невозможное. А для меня это именно оно. Потому что я не могу делать вид, что всё в порядке, когда это не так.
Молчание было долгим.
— Ты всегда была немного сложной, — сказала наконец Нина Павловна. Не зло. Просто констатировала, как погоду.
— Возможно.
— Игорь очень расстроен.
— Я знаю.
— Он говорит, что ты изменилась.
— Может быть.
Она попрощалась. Убрала телефон. Руки не дрожали.
В четверг утром Светлана собрала сумку. Небольшую. Положила смену одежды, зарядку, несессер. Паспорт. Она не думала об этом долго, просто сделала. Написала сыну: «Артём, дедушке лучше. Я поживу у бабушки несколько дней. У меня всё хорошо». Артём ответил почти сразу: «Мам, я позвоню вечером. Ты точно в порядке?» Она написала: «Точно. Целую».
Когда Игорь ушёл на работу, оставила на кухонном столе записку. Коротко: «Буду у родителей. Позвоню».
Постояла секунду на пороге своей кухни. Посмотрела на неё. Девятнадцать лет этой кухни. Этого стола. Этой плиты. Этого запаха чужого утра.
Закрыла дверь. Спустилась вниз. Вышла на улицу.
Снег уже не шёл. Было холодно и ясно, небо над городом с утра было серовато-синего цвета, который бывает только поздней осенью. Светлана шла к остановке и думала о том, что девятнадцать лет это очень много. Это почти половина жизни. И что половину жизни она почему-то считала, что заслуживает именно столько, сколько ей давали. Не больше.
У родителей её встретил запах мяты и тёплого света из коридора. Мама открыла дверь, увидела сумку и ничего не спросила. Просто отступила, пропуская её. Потом обняла. Коротко, крепко. Светлана стояла в этих объятиях и чувствовала, как что-то, долго сжатое внутри, начинает немного разжиматься.
— Ты останешься? — спросила мама.
— На несколько дней. Если можно.
— Что значит «если можно», — мама посмотрела на неё с лёгким укором. — Это твой дом.
Светлана пожила у родителей четыре дня. Каждое утро они с мамой ездили в больницу. Папе становилось лучше. Уже говорил связнее, уже сердился на капельницы, уже просил принести нормальную еду. Врач сказал, что прогноз осторожно хороший, нужны наблюдение и потом реабилитация.
Эти четыре дня Светлана много спала. Спала так, как не спала, кажется, лет десять: без будильника, пока не просыпалась сама. Ела мамину еду, простую, без изысков. Гречку с маслом. Борщ. Яблочный пирог из осенней антоновки, которую мама принесла с дачи ещё в сентябре. Пирог был несложный, обычный, мамин. Но пах так, что у Светланы защипало глаза прямо за столом.
— Что ты, — сказала мама, заметив.
— Ничего. Вкусно просто.
Мама кивнула. Не стала расспрашивать.
Игорь звонил. Первый раз в пятницу вечером. Голос напряжённый.
— Ты когда возвращаешься?
— Пока не знаю.
— Света, завтра юбилей. Там вся семья.
— Я знаю.
— Мама в панике. Марина что-то пытается готовить, там всё подгорает.
— Пусть закажут еду. Я уже говорила.
— Ты понимаешь, что мама обижена?
— Понимаю. Мне жаль, что так получилось. Но я здесь.
Долгая пауза.
— Ты изменилась, — сказал он. Почти то же самое, что говорила Нина Павловна, но другим тоном. Что-то между обвинением и растерянностью.
— Наверное, — сказала Светлана.
В субботу она не поехала на юбилей.
Утром они с мамой отвезли папе бульон и булочку, которую мама испекла ещё до рассвета. Папа съел всё, похвалил булочку, сказал, что скоро выйдет домой и сам будет готовить, раз мама разучилась. Мама засмеялась и сказала, что это мы ещё посмотрим. Светлана сидела рядом и слушала их привычную перепалку, которая на самом деле была не перепалкой, а разговором двух людей, которые знают друг друга очень давно и которым хорошо вместе. Папе было за семьдесят и маме было за семьдесят, и они всё ещё умели вот так.
Вечером, в субботу, она сидела в кресле с книгой. Не очень читала, просто держала. Мама вязала напротив. За окном шёл снег, теперь уже тихий, правильный, декабрьский. Телефон несколько раз вибрировал. Марина написала: «Это было полное безобразие, приехали гости, а еды почти нет, стыд и срам». Нина Павловна не написала ничего. Игорь написал одно слово: «Ну?»
Светлана отложила телефон и взяла книгу.
Разговор с Игорем состоялся через несколько дней, когда она всё же вернулась в квартиру на улице Строителей. Вернулась, потому что там были её вещи, её документы, её жизнь в практическом смысле. Папу к тому времени перевели в общую палату, он шёл на поправку, мама справлялась.
Игорь сидел на кухне. Посмотрел на неё, когда она вошла. Чем-то он изменился за эту неделю, как будто что-то в нём тоже сдвинулось с привычного места.
— Поговорим? — спросил он.
— Поговорим.
Они говорили долго. Не скандалили, нет. Просто говорили. Наверное, впервые за много лет говорили по-настоящему, а не так, как привыкли: он о работе, она об ужине. Светлана говорила, что устала. Что устала быть функцией. Что девятнадцать лет она была удобной, и это стоило ей чего-то, чему она даже названия сразу не подберёт. Игорь слушал. Иногда пытался объяснить, что не думал о ней плохо, что так само получилось, что мама есть мама. Светлана не спорила. Просто объясняла, как видела сама.
— Ты хочешь развестись? — спросил он в какой-то момент. Прямо. Без обиняков, и это было неожиданно.
Она помолчала.
— Я хочу жить иначе, — сказала она. — Как именно это называется, пока не знаю.
Он кивнул. Встал. Налил себе воды.
— Я позвоню Артёму.
— Хорошо.
Артём приехал через две недели. Приехал сам, без звонка, просто появился на пороге с большой сумкой и с тем выражением лица, которое у него было с детства в момент важного разговора: серьёзный, внимательный, весь внимание.
— Мам, как ты?
— Нормально, Тём. Правда.
— Пап сказал, вы… ну, что всё сложно.
— Всё честно, — поправила она. — Это другое слово.
Он пробыл три дня. Много говорили. Он злился немного на неё, потом злился на отца, потом успокоился и просто был рядом. Когда уезжал, обнял её у двери и сказал:
— Ты впервые за много лет выглядишь не уставшей.
— Это заметно?
— Очень.
Развод оформили спокойно, без скандала, как расходятся люди, которые давно уже жили рядом, но не вместе. Игорь остался в квартире на улице Строителей. Светлана взяла свои вещи, несколько коробок, и перебралась к родителям на время, пока не решился вопрос с жильём. Мама ни разу не сказала ни одного лишнего слова. Просто освободила комнату, поставила туда чистое бельё на кровать и положила на тумбочку ту самую деревянную птицу, которую папа вырезал когда-то. Светлана увидела её, когда зашла в комнату первый раз. Взяла в руки. Птица была лёгкая, гладкая, вся в крошечных зарубках от ножа.
Папу выписали в начале декабря. Шёл со своими ногами, медленнее обычного, опирался на трость, но шёл. На пороге квартиры остановился, посмотрел на Светлану.
— Ну вот, — сказал он. — Все дома.
Новый год они встречали вчетвером: Светлана, мама, папа и Артём, который приехал специально. Наряжали ёлку, смотрели старые фильмы, ели мамин оливье и пирог с капустой. Простой пирог, без ничего лишнего. Светлана помогала его лепить, стояла рядом с мамой у доски, присыпанной мукой, и думала о том, что вот это называется готовить для людей. Не для списка. Не для традиции. Для людей.
В феврале она сняла небольшую квартиру. Однушку, на пятом этаже, с окном на тихий двор, где росло несколько берёз. Квартира была скромная, почти без мебели, пахла свежей побелкой и чужим жильём. Светлана приехала туда с первыми вещами и долго стояла посреди пустой комнаты. Потом подошла к окну и посмотрела на берёзы.
Марина позвонила один раз, уже в марте. Голос у неё был обиженный и одновременно примирительный, такая сложная смесь.
— Света, ну как ты. Мы тут… ну, мама переживает. Конечно, она не скажет, ты же её знаешь.
— Знаю.
— Ну и как теперь?
— Нормально, Марина. Живу.
— Ты не могла бы… ну, иногда приезжать? По праздникам хотя бы. Мы тут сами как-то.
Светлана улыбнулась. Марина не видела, но всё равно улыбнулась.
— Я подумаю, — сказала она. — Как сложится.
— Ну ладно. Ты хотя бы холодец умеешь. Мы тут пробовали сами, мутный выходит.
— Марина, я тебе скину рецепт. Там главное бульон процедить правильно, через марлю в два слоя. Попробуй.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Это несложно. Просто надо самой.
Она скинула рецепт. Марина написала в ответ смайлик с удивлённым лицом и больше не звонила.
Папа поправлялся медленно, но поправлялся. К весне уже ходил без трости, ворчал на врачей, требовал разрешить ему поехать на дачу. Врачи говорили: посмотрим. Он говорил: ну и смотрите, я поеду. В итоге поехал в мае, когда земля немного прогрелась. Светлана привезла его сама, помогла открыть дом, протопить. Они сидели на веранде и пили чай из старых кружек с синей каёмкой. За огородом цвела черёмуха.
— Папа, — сказала она, — ты помнишь, как делал мне деревянных птиц?
— Помню. Ты их всегда теряла.
— Одну не потеряла. Она у меня стоит.
— Знаю, — сказал он. — Мама говорила. — Он помолчал. — Ты молодец, Светка.
— За что?
— Просто молодец. — Он поставил кружку на перила веранды и посмотрел на черёмуху. — Жизнь длинная. Главное не тратить её не туда.
Она кивнула. За огородом цвела черёмуха, пахло сыростью и чем-то сладким, и было совершенно тихо, только где-то далеко куковала кукушка.
Той весной Светлана пошла работать. Раньше работала бухгалтером, потом взяла несколько лет почти без нагрузки: Нина Павловна говорила, что семья важнее, Игорь не возражал. Теперь нашла место в небольшой компании, коллектив спокойный, работа понятная. Первые недели было странно возвращаться к этому ритму, но потом втянулась. Появилось что-то, чего давно не было: ощущение, что день принадлежит ей.
По выходным она навещала родителей. Иногда оставалась ночевать. Они с мамой пекли пироги, не по списку, не для сорока человек, просто так: один пирог, с тем, что было. Папа сидел рядом и давал советы, которые никто не просил. Мама отвечала, что без его советов справится. Птица на тумбочке стояла спокойно.
Однажды вечером, уже летом, Артём позвонил просто поговорить.
— Мам, ты как?
— Хорошо, Тём. Правда хорошо.
— Слушай, — он помолчал немного, — я рад за тебя. Ты сейчас совсем другая.
— Другая, — согласилась она.
— В смысле лучшая.
Она засмеялась.
— Артём, как у тебя дела?
— Нормально. Мы тут с ребятами, — он что-то сказал про работу, про планы на лето, про то, что хочет приехать в августе. Она слушала его голос и смотрела в окно своей квартиры. Берёзы во дворе уже стояли в полном листу, зелёные, плотные, такие, что казалось, будто двор набит зеленью под самую крышу.
— Приезжай, — сказала она. — Я сварю борщ.
— Обычный борщ?
— Обычный. Мамин рецепт.
— Лучшего борща не бывает, — сказал Артём. — Договорились.
