– Отдай мне квартиру, Кать. У тебя же их две, а у меня ни одной.
Стас произнёс это так буднично, словно просил передать солонку за столом. Он сидел на краешке моего дивана, дорогого, купленного в кредит на три года, и небрежно покачивал ногой в идеально белом кроссовке. Рядом, вжавшись в спинку, устроилась его жена Танюшка – вся такая правильная, с гладкой причёской и взглядом аудитора, проверяющего отчётность.
Я замерла на пороге кухни, в руке – половник, с которого в раковину лениво стекали капли борща. Пахло чесноком и свежим укропом. В голове на секунду стало абсолютно пусто, а потом закрутился вихрь мыслей, одна другой злее.
– Ты чего сказал? – переспросила я, медленно ставя половник на столешницу. – Повтори, я, видать, от пара над кастрюлей оглохла.
– Кать, ну чего ты как маленькая, – усмехнулся брат. – Квартиру родительскую мне отдай. Тебе она зачем? У вас с Вадимом своя трёшка есть, прекрасная. А нам с Танюшкой и пацанами ютиться на съёмной приходится. Несправедливо же. Мы семья.
Слово «семья» из его уст прозвучало как ругательство. Я облокотилась о дверной косяк и скрестила руки на груди.
– Семья, говоришь? А где эта семья была, когда папе после инсульта сиделка нужна была круглосуточная? Где ты был, Стасик, когда у мамы деменция началась и она по ночам кричала, а днём пыталась из дома уйти в одном халате?
Танюшка поджала губы.
– Катя, не надо вот этих упрёков. У нас тогда как раз младший родился, Коленька. Сама знаешь, с младенцем не наездишься.
– Не наездишься, – передразнила я её писклявым голосом. – Пять лет не наездишься? От вас до родителей – сорок минут на метро. Пять лет! Вы на похороны-то приехали на такси, опоздав на час, потому что у Коленьки «режим».
– Ну вот опять ты за своё, – поморщился Стас. – Мы всегда помогали, чем могли.
– Чем? – вскинулась я. – Деньгами? Нет. За всё платила я, потому что у тебя «трудности, сестрёнка, бизнес не прёт». Продуктами? Нет. Вадик каждую субботу таскал сумки из Ашана, пока твоя задница просиживала штаны на рыбалке. Вниманием? Ты звонил родителям раз в месяц на пять минут! Твой последний разговор с мамой был о том, что ей надо пойти и прописать твоего Коленьку, потому что вам какие-то льготы без этого не давали!
– Ну а что такого? Мы бы потом его выписали, – вставила Танюшка. – Ты просто всегда любила делать из себя жертву.
Я рассмеялась. Громко, зло.
– Жертву? Да я пахала на двух работах, чтобы оплачивать сиделку и лекарства, потому что мама ночью не спала, и я не спала, а утром мне на работу надо было! А вы, голубки, звонили и спрашивали: «Ну как там наши старички?». Наши! Они только моими были, когда памперсы менять надо было и уговаривать ложку каши съесть! А как квартира на горизонте замаячила, так сразу «наши» стали!
В коридоре послышался звук открываемой двери. Вадим пришёл.
– О, гости! – бодро сказал он, но тут же осёкся, увидев моё лицо. – Что-то случилось? Катюш, ты чего бледная такая?
– Да вот, – я махнула рукой в сторону дивана. – Брат пришёл. Справедливости ищет. Требует, чтобы я ему родительскую квартиру отдала. Бес-плат-но.
Вадим медленно снял куртку, повесил на крючок. Его лицо из добродушного стало жёстким и незнакомым. Он подошёл к Стасу, нависая над ним. Мой муж – мужчина крупный, не качок, но основательный.
– Стас, – очень тихо начал Вадим. – Ты либо сейчас пошутил, либо тронулся умом. Выбирай.
– Вадим, не лезь, это семейное, – попытался отмахнуться Стас, но в голосе уже не было прежней уверенности.
– Это моё семейное! – рявкнул Вадим так, что Танюшка подпрыгнула. – Это моя жена пять лет жила в аду, пока ты на даче шашлыки жарил! Это я возил твоего отца по больницам, когда у тебя «важная встреча» была! Я чужой человек, и то больше сделал для твоих родителей, чем ты, родной сын! И после этого у тебя хватает наглости прийти сюда и что-то требовать?
– Мама бы хотела, чтобы квартира досталась мне, – вдруг пискнул Стас, глядя куда-то в пол. – Я же сын, продолжатель рода.
Этот аргумент сломил меня окончательно.
– Она хотела, чтобы ты хотя бы раз в неделю звонил, болван! – закричала я, чувствуя, как по щекам текут злые, горячие слёзы. – Она плакала и спрашивала: «Где мой Стасик? Почему он не звонит?». А я врала, что ты в командировке, что у тебя телефон сломался! Врала, чтобы она не переживала! Я её памперсы меняла, а не фамилию твою продолжала! Вон отсюда! Оба!
– Мы ещё поговорим, – процедил Стас, поднимаясь.
– Не поговорим, – отрезал Вадим, открывая входную дверь. – Ещё раз увижу вас на пороге без приглашения – пеняйте на себя.
Они ушли. Я рухнула на диван и зарыдала – от усталости, от обиды, от несправедливости, которая разъедала меня все эти годы. Вадим сел рядом, обнял.
– Ну всё, всё, Катюш. Успокойся. Собаки лают, караван идёт. Квартира твоя по закону, он ничего не сделает.
– Ты не понимаешь, – всхлипывала я ему в плечо. – Он сделает. Он не отцепится. Он умеет давить на самое больное.
Я оказалась права. Через два дня раздался звонок от тёти Веры, маминой младшей сестры.
– Катенька, здравствуй, дорогая.
– Здравствуйте, тёть Вер.
– Катюш, мне тут Стасик звонил. Весь в слезах, бедный мальчик. Говорит, вы его с женой из дома выгнали, как собак.
Я глубоко вздохнула. Началось.
– Тёть Вер, он не «в слезах» приходил. Он пришёл требовать родительскую квартиру.
– Ну а что такого? – простодушно удивилась тётя. – Ты девочка обеспеченная, у тебя всё есть. А ему тяжело, двое детей. Мальчишки растут, им место нужно. Мать бы твоя, царствие небесное, точно бы сыну квартиру отдала.
– Мать бы моя, царствие небесное, была бы рада, если бы сын хоть раз ей суп сварил, пока она болела, – отчеканила я.
– Ой, ну не надо вот этого, – замахала руками тётя Вера на том конце провода. – Ты всегда была с гонором. Старшая сестра, должна быть мудрее. Надо делиться.
– А Стас не должен был помогать родителям?
– Ну он же мальчик! – воскликнула тётя так, словно это всё объясняло. – У него бизнес, дела. А ты женщина, у тебя к этому душа больше лежит. Уступи ему, Кать. Не позорь семью.
– Семья опозорена не мной, – холодно сказала я и нажала отбой.
Но это было только начало. Стас прозвонил всем родственникам, даже самым дальним, и рассказал душещипательную историю о жадной сестре, которая присвоила всё наследство и оставила младшего брата с двумя детьми на улице. Мне звонили двоюродные тётки из Воронежа, троюродные дядьки из Саратова. Все увещевали, стыдили и требовали «поступить по-человечески».
Я решила действовать. Нашла риелтора и выставила родительскую квартиру на продажу. Обычную двушку в панельке на окраине. Но это было наследство, единственное, что осталось от мамы с папой, кроме старых фотографий.
И вот настал день, когда я поехала туда, чтобы забрать последние вещи и отдать ключи новым хозяевам. Вадим был на работе. Я в одиночестве бродила по пустым комнатам. Сняты шторы, вывезена мебель. Только на стене в коридоре остался бледный прямоугольник от висевшего там зеркала да въевшийся в обои запах валокордина.
Я стояла посреди гостиной, глядя на танцующие в солнечном луче пылинки, когда в замке заскрежетал ключ. Я вздрогнула. Дверь распахнулась, и на пороге появились Стас и Таня.
– А вот и мы, – хищно улыбнулся брат. – Как раз вовремя. Ключики принимаем.
– У тебя же не было ключей, – растерянно пробормотала я.
– А мы сделали дубликат. Давно, – фыркнула Танюшка, проходя внутрь и хозяйским жестом проводя пальцем по подоконнику. – Пыльно. Убираться надо.
– Я продала квартиру, – тихо сказала я. – Через час приедут новые владельцы. Вам лучше уйти.
Стас перестал улыбаться.
– Что ты сказала? Повтори.
– Про-да-ла, – отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. – Тебе было плевать на родителей, когда они были живы. Тебе плевать на их память сейчас. Тебе нужна была только бесплатная жилплощадь. Не вышло.
– Ах ты… – Таня шагнула ко мне, но Стас остановил её рукой. Его лицо стало серым, губы задрожали. Он вдруг выглядел не наглым и самоуверенным, а жалким и загнанным.
– Катя, – голос его сорвался. – Ты не понимаешь. Ты не понимаешь. Мне конец.
– В каком смысле? – насторожилась я.
– У меня долги, – выдохнул он. – Огромные. Я вложился в одну тему… думал, прокручу деньги и быстро верну. Не вышло. Ребята там серьёзные. Они мне дали срок до конца месяца. Если не отдам, они… они сказали, что Коленьку моего…
Он замолчал, закрыв лицо руками. Таня стояла рядом, белая как полотно, и молча кивала, подтверждая его слова.
– Я думал, мы сюда переедем, продадим всё своё имущество, рассчитаемся, – всхлипнул Стас. – А эту сдавать будем. Это был наш единственный шанс, Кать. Единственный!
Я смотрела на него. На своего младшего брата, вечного баловня судьбы, любимчика мамы. И впервые в жизни мне стало его по-настоящему жаль. Не злорадство, не раздражение, а именно тупая, ноющая жалость. Он был не злым. Он был просто слабым, глупым и инфантильным.
– Сколько? – спросила я.
– Три миллиона, – прошептал он.
– Столько у меня нет, – покачала я головой. – Квартира продана за шесть. Мне нужно погасить свой кредит, чтобы дышать свободнее. И мы с Вадимом хотели на дачу копить.
– Катя, пожалуйста! – Стас рухнул на колени, пытаясь обхватить мои ноги. – Умоляю! Это же твой племянник! Твой единственный племянник!
– У тебя их два, – машинально поправила я.
– Старший у тёщи, с ним ничего не случится, – отмахнулся он. – Катя, ну войди в положение! Отдай деньги! Я всё верну, честное слово!
– Ты ничего не вернёшь, – жёстко сказала Танюшка, дёргая его за рукав. – Стас, встань, не унижайся! Она не даст. Она жадная.
– Заткнись! – рявкнул на неё Стас. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах стояли настоящие слёзы страха.
И я стояла перед дилеммой. Отдать ему деньги, вырученные за квартиру, – это значит похоронить мечту о даче, продолжать жить от зарплаты до зарплаты, выплачивая свой кредит. Это значит плюнуть в лицо Вадиму, который во всём меня поддерживал. Это значит простить брату всё – и его равнодушие к родителям, и его ложь, и эту его вечную инфантильность.
Но не отдать – значит, возможно, обречь на беду ребёнка. И жить с этим потом.
– Стас, – медленно начала я, пытаясь унять дрожь в голосе. – У меня нет трёх миллионов. Я продала квартиру и после уплаты налогов получу пять семьсот. Часть денег мне нужна самой, кровь из носу.
– Сколько можешь дать? – мгновенно посчитал он в уме. – Кать, сколько?
– Я продам квартиру, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Часть денег я забираю себе – на кредит и наши с Вадимом нужды. Оставшуюся сумму, миллиона полтора, может, два, я отдам тебе. В долг. Под расписку. Со сроком возврата.
– Но этого не хватит! – взвыл Стас.
– Тогда продавай свою машину, бери кредит, одалживай у друзей, – отрезала я. – Это максимум, что я могу сделать. И запомни, Стас. Это не потому, что ты мой брат. А потому что я не хочу, чтобы у твоего сына были проблемы из-за папы-идиота.
Танюшка презрительно фыркнула.
– Подачка! Могла бы и всё отдать, не обеднела бы!
– Могла бы, – согласилась я, и вдруг почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывавшая меня с ним. – Но не хочу. Берите, что дают. Или уходите ни с чем.
– Берём! – торопливо сказал Стас, поднимаясь с колен. – Конечно, берём! Спасибо, сестрёнка! Ты меня спасла!
Он хотел меня обнять, но я отступила на шаг.
– Больше никаких «сестрёнка». Это сделка. Оформим всё через юриста. И чтобы я вас больше не видела. Никогда.
…Прошло полгода. Мы с Вадимом погасили кредит. Жить стало легче. С братом я не общалась. Он получил свои два миллиона, написал расписку и исчез.
А вчера вечером он позвонил.
– Привет, Кать.
– Что хотел? – спросила я, помешивая суп на плите. Тоже борщ, кстати. Вадим его обожает.
– Да так, просто… Слушай, я же тебе теперь должен. Может, переоформим долг? Типа не два миллиона, а один? А то мне кредит ещё гасить, проценты капают…
Я молча слушала его нытьё, потом тихо сказала:
– Стас, прости, мне некогда. У меня борщ на плите убегает.
И нажала отбой. Я больше не злилась. Не обижалась. Мне было всё равно. Он не изменился и не изменится. А я, кажется, наконец-то повзрослела. И теперь точно знала, кто моя семья. Моя семья сейчас придёт с работы, и мы вместе будем есть горячий борщ. А всё остальное – просто пыль, танцующая в лучах чужого солнца.
