— Галя, ты опять неправильно порезала огурцы! Сколько раз тебе говорить: кружочками, а не полосками!
Галина Петровна замерла над разделочной доской. Вот уже тридцать лет, как она слышала эти нравоучения. Каждый день. Каждый чертов день.
— Виктор, какая разница, как порезаны огурцы?
— Как какая? — он поправил очки и принял свою коронную позу: руки на бёдрах, подбородок задран. — В салате они должны быть эстетично нарезаны. Я же тебе объяснял…
— Объяснял, — выдохнула она, откладывая нож. — Триста раз объяснял.
— Видишь, запоминаешь цифры, а вот простые бытовые вещи… — он покачал головой, словно учитель, разочаровавшийся в нерадивой ученице.
Галина стиснула зубы. Ещё одна лекция. Ещё один урок от великого знатока жизни Виктора Семёновича. Который знал всё: как мыть пол, как вешать бельё, как варить борщ, как ходить в магазин. Даже как дышать, наверное, скоро начнёт учить.
— А ты знаешь, что полотенце надо вешать строго посередине крючка? — продолжал он, заглядывая в ванную. — Опять криво повесила! Посмотри, какая неряшливость!
— Виктор, отстань!
— Я не отстаю, я помогаю тебе стать организованнее, — он вернулся на кухню и сел за стол. — Женщина должна уметь вести хозяйство правильно. Моя мать всегда…
— Твоя мать, твоя мать! — Галина швырнула полотенце. — Может, к своей матери и уйдёшь тогда?!
— Не кричи. Соседи услышат.
— Да пусть слышат! — она почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. — Пусть все знают, какой ты… нудный!
Виктор поморщился, будто она произнесла ругательство.
— Галина, не груби. Я всего лишь хочу, чтобы в доме был порядок.
— Порядок? — она засмеялась горько. — Ты хочешь контролировать каждый мой шаг!
Он встал, подошёл к холодильнику, открыл его и покачал головой.
— Вот, смотри. Молоко стоит не на своём месте. Я же говорил: молочные продукты — на второй полке слева!
Началось всё, конечно, не сразу. Когда они поженились тридцать лет назад, Виктор казался просто внимательным и заботливым. Он помогал ей по дому, давал советы. Галина даже умилялась: вот, мол, какой хозяйственный мужчина попался.
Но годы шли, и советы превращались в указания. Указания — в требования. А требования — в бесконечные нравоучения по любому поводу.
— Помнишь, как мы раньше гуляли по парку? — тихо спросила она, возвращаясь к нарезке салата. — Ты тогда не замечал, кружочками я режу огурцы или полосками.
— Раньше я был слишком мягок с тобой, — ответил Виктор, доставая из холодильника баночку майонеза. — Кстати, майонез надо хранить крышкой вверх, а не вниз. Так он дольше сохраняется.
— Виктор…
— Что?
— Ты хоть понимаешь, как это… выматывает?
Он посмотрел на неё удивлённо, словно она спросила, почему небо голубое.
— Выматывает? Я тебе помогаю навести порядок в жизни. Ты должна быть благодарна.
Галина прикусила губу. Благодарна. За то, что её постоянно контролируют, критикуют, поучают. За то, что она не может сделать ни шагу без комментариев.
— А как же твоя свекровь говорила… — начал Виктор.
— Всё! — Галина выключила плиту. — Я пошла к Лидке. Ужин доделаешь сам. Раз такой знаток кулинарии.
— Но мы же собирались ужинать вместе!
— Вместе — это когда двое. А у нас тут ты, я и твои бесконечные нравоучения. Троих за столом мало!
Она схватила сумочку и вышла, хлопнув дверью.
Лидка жила в соседнем подъезде. Подруга с университетских времён, она была полной противоположностью Галине: шумная, весёлая, разведённая дважды и совершенно не парящаяся по мелочам.
— Опять твой профессор начитал лекцию? — засмеялась Лидка, впуская подругу. — Слушай, а ты что, серьёзно всё это терпишь?
— Лид, я уже не знаю, что делать, — Галина опустилась на диван. — Он меня с ума сводит своими наставлениями!
— Так пошли его… ну, ты понимаешь куда.
— Лидка!
— Ну что Лидка! Тридцать лет ты живёшь с человеком, который превратил тебя в прислугу! Которая, кстати, всё делает неправильно. Он хоть раз сказал тебе что-то хорошее?
Галина задумалась. Странно, но она не могла вспомнить ни одной похвалы за последние… годы.
— Он просто хочет, чтобы всё было правильно…
— Галочка, милая моя, правильно — это когда человек счастлив. А ты счастлива?
Телефон в сумочке завибрировал. Сообщение от Виктора: «Где ты? Ужин остывает. Ты его неправильно посолила, кстати».
— Вот, смотри! — Галина показала подруге экран. — Даже по телефону поучает!
Лидка фыркнула.
— А ты ему напиши: сам его и доешь, раз такой умный!
— Лид…
— Что Лид? Неужели ты думаешь, что это нормально? Мой второй муж, пока мы жили, знаешь что творил? Бельё разбрасывал, посуду не мыл, зато хоть не поучал! И то легче было!
Галина снова посмотрела на сообщение. Потом написала ответ: «Поел — помой за собой посуду. Правильно».
Через минуту пришёл ответ: «Ты где? Немедленно вернись домой!»
— О, началось, — протянула Лидка. — Командир проснулся.
Галина выключила звук на телефоне и откинулась на спинку дивана.
— Знаешь, Лид, а может, ты права. Может, хватит это терпеть?
— Ну наконец-то! — подруга хлопнула в ладоши. — Я уж думала, ты так и будешь всю жизнь огурцы кружочками резать!
Они засмеялись. Впервые за долгое время Галина почувствовала что-то похожее на облегчение.
Домой она вернулась поздно вечером. Виктор сидел на кухне с кислым лицом.
— Где ты была? — начал он, но Галина подняла руку.
— Виктор, мы должны поговорить.
— О чём? О том, что ты бросила ужин и ушла, как… как…
— Как нормальный человек, которому надоело выслушивать бесконечные нотации?
Он замолчал, видимо, не ожидая такого напора.
— Галина, я не понимаю, что происходит.
— Вот именно! Ты не понимаешь! — она села напротив. — Ты не понимаешь, каково это — жить с человеком, который считает тебя идиоткой! Который критикует каждый твой шаг, каждое действие!
— Я не критикую, я помогаю…
— Помогаешь?! — её голос зазвенел. — Виктор, скажи мне честно: когда ты в последний раз говорил мне что-то хорошее? Когда хвалил? Когда просто обнял, не читая лекцию о том, как правильно обниматься?
Он моргнул, явно сбитый с толку.
— Ну… я… это было…
— Не можешь вспомнить, да? — Галина почувствовала, как к горлу подкатывает комок. — Знаешь, Виктор, а я помню. Последний раз ты сказал мне что-то приятное… пятнадцать лет назад. Когда я испекла торт на твой день рождения. И то добавил, что крем надо было взбивать три минуты, а не две!
— Но…
— Нет! Сейчас я говорю! — она встала, прошлась по кухне. — Тридцать лет, Виктор! Тридцать лет я слушаю твои нравоучения! Как резать огурцы, как вешать полотенца, как ставить тарелки в шкаф! Ты превратил нашу жизнь в военный лагерь, где ты командир, а я вечно провинившийся солдат!
— Я просто хочу, чтобы всё было… правильно, — тихо произнёс он.
— А как же я? — Галина посмотрела ему в глаза. — Как же то, что я хочу? Думал ли ты хоть раз, что мне тоже хочется жить, а не маршировать под твою дудку?!
Виктор молчал. Впервые за все эти годы он молчал. Без советов, без поучений, без комментариев.
— Знаешь, что я хочу? — продолжила Галина, чувствуя, как внутри разгорается что-то новое, незнакомое. — Я хочу резать огурцы так, как мне удобно. Вешать полотенца криво, если мне так хочется. Ставить молоко в холодильник куда захочу! Я хочу жить, Виктор, а не быть роботом, запрограммированным на выполнение твоих инструкций!
— Ты… ты хочешь развестись? — наконец выдавил он.
Галина задумалась. Хочет ли она?
— Нет, Виктор. Я не хочу развода, — медленно произнесла она. — Но я хочу, чтобы ты изменился. Хочу, чтобы ты перестал меня поучать. Перестал контролировать каждый мой шаг. Понял, что я — живой человек, а не твой проект по улучшению мира.
— Но я… я не знаю, как по-другому, — он опустил голову. — Моя мать всегда говорила…
— Вот видишь! Опять твоя мать! — Галина присела рядом. — Виктор, мы не твои родители. Мы — мы. И нам надо научиться жить так, чтобы оба были счастливы. Не только ты со своим порядком, но и я со своими… кривыми полотенцами.
Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время она увидела что-то похожее на сомнение.
— Я просто… привык, — тихо сказал он. — Думал, что так правильно.
— А правильно — это когда мы оба счастливы. Понимаешь?
Виктор кивнул. Медленно, неуверенно.
— Я… попробую. Попробую меньше… наставлять.
— Попробуй не наставлять вообще, — усмехнулась Галина. — Хотя бы неделю. Давай эксперимент проведём: неделя без советов и критики. Справишься?
Он поморщился, будто она предложила ему неделю не дышать.
— Попробую, — наконец согласился он.
Галина встала, подошла к холодильнику и демонстративно переставила молоко с правильной полки на неправильную. Виктор дёрнулся было, но осёкся.
— Видишь? Ничего страшного не произошло, — улыбнулась она. — Мир не рухнул.
— Да, но…
— Без «но», Виктор. Договорились?
Он тяжело вздохнул.
— Договорились.
Галина вышла из кухни с лёгким сердцем. Завтра она порежет огурцы полосками. И повесит полотенце так криво, как захочет. И поставит тарелки в шкаф вверх дном, если захочется.
А Виктор… Виктор научится молчать.
Или хотя бы попытается.
Первый день эксперимента начался на удивление спокойно. Виктор молчал за завтраком, даже когда Галина нарезала хлеб неровными ломтями. Правда, его лицо дергалось, словно он физически сдерживал порывы сделать замечание.
— Как спалось? — осторожно спросила Галина, намазывая масло.
— Нормально, — выдавил Виктор, глядя в тарелку.
Она заметила, что он вцепился в край стола так, будто боялся, что его слова вырвутся наружу против воли.
— Виктор, ты можешь просто разговаривать. Я запретила только критику и советы.
— Ага, — он кивнул, но продолжал молчать.
К вечеру напряжение в доме можно было резать ножом. Галина специально делала всё наперекор прежним правилам: оставила посуду в раковине, бросила журнал на диван, не застелила постель после дневного сна. Виктор ходил по квартире, как тигр в клетке, поглядывая на каждый «беспорядок» с таким видом, будто его истязали.
— Всё нормально? — спросила Галина, едва сдерживая улыбку.
— Да! Нормально! Всё… отлично! — прорычал он сквозь зубы.
На второй день случился первый срыв.
— Галя, ты включила стиральную машинку не на той программе! — вырвалось у Виктора, когда он заглянул в ванную.
Она медленно повернулась к нему.
— То есть?
Он побледнел, осознав, что нарушил договор.
— Я… то есть… просто заметил…
— Заметил и решил научить меня жить?
— Нет! Я не хотел! Просто… вырвалось, — он выглядел как школьник, пойманный на списывании.
Галина вздохнула.
— Виктор, ты понимаешь, что это болезнь? Твоя одержимость всё контролировать — это не нормально.
— Какая ещё болезнь?! — вспылил он. — Я просто… я…
Он осёкся, увидев её взгляд.
— Я хочу показать тебе кое-что, — сказала Галина и достала из ящика стола толстую тетрадь. — Садись.
Виктор сел, недоумевая. Галина открыла тетрадь на первой странице.
— Это дневник. Я веду его уже десять лет, — она начала читать вслух. — «15 мая 2015 года. Сегодня Виктор сделал мне двадцать три замечания. Двадцать три! О том, как я мою пол, готовлю суп, развешиваю бельё…»
Виктор побледнел.
— Ты… считала?
— Считала, — кивнула она. — Хочешь послушать ещё? «3 июня 2016 года. Сегодня Виктор объяснял мне полчаса, как правильно гладить его рубашки. Будто я тридцать лет утюг в руках не держала». Или вот: «12 декабря 2018 года. Мы весь вечер провели в тишине. Не потому что помирились. А потому что я просто устала спорить».
Она листала страницы, и Виктор видел записи, записи, записи… Годы его нравоучений, зафиксированные на бумаге.
— Я думала, что схожу с ума, — тихо продолжила Галина. — Что это я какая-то неправильная, раз ничего не могу сделать так, как тебе нужно. А потом начала записывать. И поняла, что это не я. Это ты, Виктор. Ты превратил нашу жизнь в инструкцию по эксплуатации.
Виктор смотрел на тетрадь, не в силах оторвать взгляд. Его руки дрожали.
— Я не знал…
— Конечно, не знал. Потому что тебе было всё равно, что я чувствую. Главное — чтобы огурцы были нарезаны правильно.
Несколько минут они сидели молча. Потом Виктор осторожно взял тетрадь и стал листать. Читал, бледнел, читал дальше.
— Боже… Галя… я правда такой?
— Такой, Виктор. Именно такой.
Он закрыл тетрадь и опустил голову на руки.
— Прости. Я не хотел… не думал…
Галина положила руку ему на плечо.
— Я знаю. Ты просто не замечал. Но теперь видишь?
Он кивнул, не поднимая головы.
Следующие дни были странными. Виктор ходил подавленный, почти не разговаривал. Несколько раз Галина заставала его за чтением её дневника — он сидел на кухне, перелистывал страницы и качал головой.
— Перестань себя грызть, — сказала она как-то вечером. — Я показала тебе это не для того, чтобы ты страдал. А чтобы ты понял.
— Понял, — глухо ответил он. — Понял, что был последним… придурком.
— Не придурком. Просто… чересчур правильным.
— Это одно и то же, — он встал, подошёл к окну. — Знаешь, Галя, а я ведь и сам не понимал, когда это началось. Помню только, что мать всегда говорила: «Виктор, ты мужчина, ты должен всё контролировать, всё знать». И я думал, что так и надо.
— Твоя мать прожила свою жизнь. Мы должны прожить свою.
Он повернулся к ней.
— А если я не смогу? Если у меня не получится измениться?
Галина подошла, обняла его. Впервые за много лет по-настоящему обняла.
— Получится. Главное — хотеть.
На пятый день эксперимента случилось что-то неожиданное. Виктор готовил ужин. Сам. Без инструкций и комментариев.
— Что это? — удивилась Галина, входя на кухню.
— Пытаюсь приготовить макароны, — он помешивал что-то в кастрюле. — Правда, не уверен, что правильно…
— А какая разница, правильно или нет? Главное — с душой.
Он засмеялся. Впервые за все эти дни — засмеялся.
— Ты права. Знаешь, странное ощущение — не думать о том, как «надо». Почти легко стало.
Ужин получился так себе. Макароны слиплись, соус был жидковат. Но Галина ела и нахваливала, а Виктор смущённо улыбался.
— Могу я сказать кое-что? — осторожно спросил он, когда они мыли посуду.
— Говори.
— Спасибо тебе. За то, что не ушла. За то, что дала мне шанс.
Галина вытерла руки о полотенце — кривовато повешенное полотенце, и улыбнулась.
— Мы же семья, Витя. А семья — это когда вместе. Несмотря ни на что.
Он обнял её. Крепко, по-настоящему. Без оценок, правил и инструкций. Просто обнял.
И в этот момент Галина поняла: всё будет хорошо. Не сразу, не идеально. Но по-своему, по-человечески хорошо.
Через неделю эксперимент официально закончился. Виктор всё ещё иногда начинал давать советы, но тут же ловил себя и замолкал со смущённой улыбкой. Галина резала огурцы как хотела. Полотенца висели криво. Молоко стояло не на своём месте.
И это была их жизнь. Неправильная, хаотичная, но счастливая.
Их.
Лидка зашла в гости без предупреждения, как всегда. Галина пила чай на кухне, а на столе красовалась тарелка с бутербродами — нарезанными кое-как, неровными, но аппетитными.
— О, смотри-ка! — засмеялась Лидка, указывая на тарелку. — Кто-то наконец-то забил на эстетику!
— Виктор делал, — улыбнулась Галина. — Представляешь? Сам. И ни слова не сказал про то, что колбаса торчит неровно.
— Чудеса, — протянула подруга, устраиваясь за столом. — И как он? Совсем исправился?
— Не совсем, — честно призналась Галина. — Иногда срывается. Вчера, например, начал было объяснять, что стиральный порошок надо насыпать строго по мерке. Но сам осёкся, извинился и ушёл в комнату.
— Прогресс!
— Ещё какой. Знаешь, что он мне на прошлой неделе сказал?
— Что?
— Что я красиво выглядю. Просто так. Без всяких «но» и «хотя».
Лидка присвистнула.
— Ну ты даёшь! Перевоспитала мужика!
— Не перевоспитала. Просто… открыла ему глаза, — Галина взяла бутерброд. — Он и сам не понимал, что творит. А когда понял, испугался. Думал, что я уйду.
— А ты не думала уйти? Честно?
Галина задумалась, глядя в окно. За окном шёл дождь, но не холодный осенний, а тёплый летний. Виктор гулял с соседским псом — взял на передержку, пока соседи в отпуске. Раньше он бы никогда не согласился: «Собака — это грязь, шерсть, беспорядок». А теперь шёл под дождём, улыбаясь, и пёс радостно прыгал рядом.
— Думала, — призналась она. — В ту ночь, когда показала ему дневник, думала: вот и всё, наверное. Тридцать лет насмарку. Но потом посмотрела на него, увидела, как он плачет над тетрадкой, и поняла: он просто не знал. Искренне не понимал, что делает.
— Мужики, — фыркнула Лидка. — Все такие. Пока по башке не получат, не понимают.
— Не все, — возразила Галина. — Просто каждый по-своему слепой. Виктор был слеп к моим чувствам. А я была слепа к тому, что можно это изменить. Думала, смирение — это и есть любовь.
— И что теперь? Любовь?
Галина улыбнулась.
— Теперь — настоящая любовь. Не та, где один командует, а другой терпит. А та, где оба учатся слышать друг друга.
В дверях появился мокрый Виктор с не менее мокрым псом.
— Галя, я принёс грязь, — виноватым тоном сообщил он. — Забыл вытереть лапы Джеку. Сейчас уберу, не ругайся.
— Да ладно, — отмахнулась она. — Пол помоем, не впервые.
Виктор замер, явно ожидая подвоха.
— Серьёзно? Ты не будешь… то есть, тебе не обидно, что я…
— Витя, — Галина встала, подошла к нему. — Пол — это просто пол. А ты — мой муж. И я рада, что ты гулял с собакой под дождём и получал от этого удовольствие. Пусть даже принёс грязь.
Лидка за столом изобразила обморок.
— Всё, я больше не могу! Вы меня сейчас до слёз доведёте своей идиллией!
Они засмеялись. Втроём. Виктор сходил за полотенцем, вытер пса, потом вытерся сам. Сел за стол, взял кривой бутерброд.
— Знаете, — сказал он задумчиво, — а ведь когда не думаешь о том, как «правильно», жизнь становится… интереснее что ли. Я вот сегодня с Джеком гулял, думал: раньше я бы никогда не стал под дождём ходить. Потому что «неправильно», «можно простудиться», «обувь испортится». А сегодня вышел — и так хорошо стало! Будто что-то отпустило.
— Это называется «жить», — сказала Галина. — А не «существовать по инструкции».
— Точно, — кивнул Виктор. — Жить.
Он посмотрел на жену, и в его взгляде она увидела то, чего не видела много лет: благодарность. Искреннюю, глубокую благодарность за то, что она не ушла, не бросила, дала шанс.
— Я люблю тебя, Галя, — тихо сказал он. — Прости, что так долго не говорил. Думал, что дела важнее слов. Оказалось, нет. Слова тоже нужны.
— Нужны, — согласилась она, и слёзы навернулись на глаза. — Очень нужны.
Лидка громко шмыгнула носом.
— Так, всё! Я пошла! А то сейчас разревусь, как дура! — она вскочила, схватила сумку. — Галка, ты молодец. Витя, ты тоже молодец, что признал. И живите долго и счастливо, только без инструкций!
Когда подруга ушла, Виктор и Галина остались на кухне вдвоём. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. Джек улёгся у батареи, сладко посапывая. На столе остывал чай, лежали кривые бутерброды.
И всё это было неправильно. Несовершенно. Хаотично.
Но это была их жизнь.
И она наконец-то стала настоящей.
Виктор взял Галину за руку.
— Знаешь, о чём я подумал?
— О чём?
— Давай в отпуск поедем. Куда-нибудь к морю. Без плана, без маршрутов. Просто поедем и будем гулять, где захотим.
Галина рассмеялась сквозь слёзы.
— Ты серьёзно? Ты, который всегда составлял график экскурсий по минутам?
— Серьёзно. Хочу научиться жить спонтанно. С тобой.
Она обняла его, уткнувшись лицом в мокрую куртку. Не важно было, что она теперь тоже промокла. Не важно, что на полу лужи от собачьих лап. Не важно, что огурцы на завтра нарезаны полосками, а не кружочками.
Важно было только одно: они вместе. И они наконец-то научились быть счастливыми.
Не по правилам.
А по любви.
