В коридоре пахло борщом и дешевым стиральным порошком. Я сидела на подоконнике, поджав босые ноги, и смотрела, как во дворе пьяный отец идет домой. А потом прислушивалась, как он пытается попасть ключом в замочную скважину. Ему это удалось только с пятого раза. Мама на кухне не плакала – она устала плакать лет десять назад. Сейчас она просто грела его ужин, механически помешивая ложкой в кастрюле.
Мне было пятнадцать. Именно тогда я вынесла себе приговор: нет никакой любви. Есть терпение. Привычка. Есть голодные, липкие взгляды мальчишек за партой. Есть беременная подружка Ленка, которая в шестнадцать лет выглядела на тридцать. И есть презер.атив в кармане маминого халата – случайная находка, которая добила во мне последнюю наивность.
***
Андрей появился, когда я уже научилась не верить. Он был инженером на заводе, носил нелепые свитера и смущался, если я смотрела на него дольше трех секунд. Мой цинизм, моя резкость, моя привычка говорить правду в глаза – все это почему-то приводило его в восторг.
– Ты не такая, как все, – шептал он, когда мы первый раз остались наедине в его съемной однушке. – Ты настоящая.
«Настоящая», – мысленно усмехалась я. Просто сломанная.
Через три недели он сделал мне предложение. Не с кольцом, нет. Просто сказал, глядя в пол: «Давай жить вместе. Ты ни в чем не будешь нуждаться».
Я согласилась. Не потому, что любила. А потому что надоело снимать угол в общаге и работать официанткой до полуночи. Я устала. И он был теплым, как батарея в феврале. Не жарко, но уже не холодно.
Мать плакала, когда я собирала вещи.
– А как же белое платье? – причитала она. – Как же гости, как же…
– Мам, – оборвала я ее. – Ты сама-то свое белое платье помнишь? Это улучшило твою жизнь?
Она замолчала. И я ушла.
***
Два года пролетели как один длинный серый день. Андрей ходил на работу, я наводила порядок в нашей временной крепости. Варила супы, гладила его рубашки, слушала, как он рассказывает про новый станок на производстве. Постель была – регулярно, предсказуемо, без искр. Он не зажигал во мне огня, но я хотя бы не мерзла.
Я запретила себе посиделки с подругами. Не потому что боялась изменить. Просто жалела его. Помню, как однажды мы поссорились из-за ерунды – я сказала, что он не так повесил полку. Он взбесился, я сделала вид, что собираю сумку. И когда увидела его глаза – растерянные, детские, полные ужаса, – мне стало стыдно. Он же верил в нас. По-настоящему.
«Наивный», – подумала я тогда, отставляя сумку в угол.
Но где-то глубоко, на самом дне, шевельнулось что-то похожее на укол совести.
Все вокруг ждали детей. Моя мама намекала. Его мама вязала пинетки. А я каждое утро прислушивалась к себе и понимала: пусто. Внутри меня был холодный, стерильный космос. Ни одна клетка моего тела не хотела продолжать эту историю.
Я испугалась. Себя.
И тогда придумала план: штамп в паспорте. Мне казалось, что если мы распишемся, если он станет «мужем» официально, то стены перестанут быть временными. Что меня наконец прорвет. Что я полюблю.
– Андрей, – сказала я за ужином, глядя в тарелку с гречкой. – Давай в загс сходим.
Он поперхнулся чаем.
– Ты серьезно?
– А что такого? Все равно живем как муж и жена. Бумажка ничего не меняет.
Он вскочил, обнял меня так, что затрещали ребра. Целовал лицо, волосы, руки. Я стояла, как столб, и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Но уже поздно.
***
От белого платья я отказалась категорически.
– Не хочу быть клоуном, – отрезала я. – Распишемся в джинсах и улетим в Турцию.
Андрей согласился на все. Он был так счастлив, что я почти поверила: а вдруг получится? Вдруг получится стать нормальной?
В загсе я смотрела на других невест. Одна была в пышном платье с кринолином, вторая – в лаконичном шелке. Они поправляли фаты, стеснительно улыбались, и в глазах у них плескалось такое беззащитное, глупое, прекрасное счастье, что меня вдруг накрыло.
Я завидовала. Отчаянно, горько, по-бабьи.
Мне вдруг безумно захотелось самой вставить ногу в изящную лодочку. Приподнять края кружевной юбки. Увидеть восхищение в глазах гостей. Почувствовать себя той самой – желанной, особенной, невестой.
Но было поздно. Я сама выбрала джинсы и равнодушное лицо.
С этого момента, как я теперь понимаю, все и пошло прахом.
***
Турция оказалась красивой и чужой, как картинка из журнала. Морская вода была соленой, как мои невыплаканные слезы. Мы ездили на экскурсии, смотрели на водопады и древние руины, пили чай на террасе с видом на скалы.
Андрей таял от счастья. А я с ужасом замечала, что мне противно возвращаться в номер.
Он стал другим под южным солнцем – расслабленным, горячим, ненасытным. Тянулся ко мне каждую ночь, шептал что-то нежное. А я чувствовала, как внутри все сжимается. Мне хотелось отодвинуться. Убежать. Упасть в море и плыть до тех пор, пока не скроется берег.
– Что с тобой? – спросил он на четвертую ночь, когда я сделала вид, что сплю.
Я не ответила.
Я цеплялась к нему по мелочам. Не так положил зубную щетку. Не так дышит. Не так смотрит. Он пытался угодить, но каждое его движение только усиливало мое отвращение. Я ненавидела себя за это. Но ничего не могла с собой поделать.
Мы вернулись в серый город с бледными, как зима, лицами.
Через два месяца я ушла от него.
Собрала сумку, когда он был на работе. Оставила ключи на тумбочке и записку: «Прости. Ты хороший. Но я не умею любить».
Андрей звонил три дня подряд. Я сбрасывала.
А потом он перестал.
***
Сейчас мне тридцать пять. Волосы еще густые, фигура еще держится, но в глазах уже поселилась та самая старушечья усталость, которой я так боялась.
Живу одна. Не завела болонку. Не нянчу племянников. В театры хожу одна, и мне не нужно ни с кем делиться впечатлениями. Подруги – те, что остались, – советуют «снизить планку».
– Да свободных нормальных мужиков не осталось, – говорят мне за бокалом вина. – Ты слишком много хочешь.
А я молчу. Я не хочу много. Я хочу одно: чтобы меня наконец прорвало.
Чтобы он пришел. Не «гражданский муж», не «парень по совместительству». А тот, от кого у меня перехватит дыхание. Тот, кто подарит цветы не по праздникам, а просто так. Тот, кто встанет на одно колено в каком-нибудь обычном дворе, и я забуду, что такое цинизм.
Знаю, что это смешно. Тридцатипятилетняя тетка ждет принца. Но в душе у каждой из нас, даже у самой битой, замерзшей, циничной, живет эта глупая, прекрасная, невозможная сказка.
***
Я так и не была невестой.
Но, может быть, еще буду.
