Соседей, которые искренне не выносят друг друга, в этом доме знали все. Галина Павловна и Василий Николаевич жили через стенку в старой пятиэтажке, где каждый чих слышен до первого этажа. Она, бывшая библиотекарь, суховатая, аккуратная, с вечно поджатыми губами и идеальной косынкой на голове. Он, «отставной» шофёр, громогласный, любитель шансона и солёных огурчиков.
Война между ними началась лет десять назад. Причиной стал… пёс, маленький, лохматый и, по мнению Василия Николаевича, «абсолютно невоспитанный».
— Опять твой Шарик на коврике нагадил! — гремел он по утрам, стуча в её дверь кулаком.
— Это не Шарик, а Бимка, и он воспитанней некоторых! — парировала Галина Павловна из-за двери.
— Ага, воспитан! Только вот носки мои с балкона стащил!
Через неделю она написала жалобу в ЖЭК, что сосед курит в подъезде. Через две… он поставил громкоговоритель на окно и слушал шансон так, что у неё дрожали стёкла.
Соседи шутили:
— Если бы им дать гранаты, дом бы не устоял!
И всё же, при всей ярости их споров, в этих перепалках была странная жизнь. Они ругались громко, но по расписанию. Утром за пса, днём — за бельё, вечером — за телевизор. И если вдруг Василий Николаевич не появлялся пару дней, Галина Павловна чувствовала беспокойство.
— Жив ли он там, старый дурак? — бурчала она, заглядывая в глазок.
Он, впрочем, тоже интересовался.
— А чего это наша библиотекарша пропала? Может, к детям уехала? Ну, дай Бог, чтоб не заболела.
Но стоило им встретиться у мусоропровода, всё возвращалось на круги своя.
— Вы бы хоть мусор сортировали, Галина Павловна!
— А вы бы хоть раз пепельницу выкинули, Василий Николаевич, а не по ветру трясли!
Дом гудел от их пикировок, но, как ни странно, никому не мешало. Людям даже нравилось, скука уходила.
Весной пришла новость: дом признали аварийным. Всех жильцов ждало расселение.
Кто-то радовался: новое жильё! А Галина Павловна нахмурилась:
— Ещё неизвестно, куда нас закинут.
И действительно, когда пришли распределения, ей досталась… та самая времянка, старое общежитие на окраине города, где жильцов расселяли на пару месяцев, пока шёл ремонт нового фонда.
Она приехала, открыла дверь и застыла. В комнате стояла кровать, шкаф, стол, и… сидел Василий Николаевич с кружкой чая.
— Что за безобразие? — возмутилась она. — Здесь моя комната!
— И моя! — не растерялся он. — Ошибка, значит. Но куда теперь? Всё занято.
Менеджер внизу развёл руками:
— Потерпите недельку, потом кого-то переселим.
Так началась новая глава их вечной войны, теперь уже в одних стенах.
Первые дни были похожи на холодную войну. Они разделили территорию:
— Ваша половина от шкафа до окна. Моя… от двери до кровати.
— И не вздумайте трогать чайник!
— А вы не дышите в мою сторону, у меня аллергия на вашу лаванду!
Она вставала в шесть утра, тихо кипятила воду и делала зарядку. Он специально включал радио погромче, «чтоб тишина не угнетала».
Она вешала полотенца на батарею, он их снимал, говоря, что «пахнут мылом».
А когда она пекла пирожки, он демонстративно ел купленные сосиски.
— От вашего теста изжога, Галина Павловна.
— А от ваших сосисок токсикоз, Василий Николаевич.
Но однажды ночью отключили свет. Она споткнулась, упала, больно ушибла руку.
— Чёрт бы побрал этот дом! — прошипела, пытаясь подняться.
Из темноты послышался его голос:
— Эй, вы там целы?
— Всё в порядке, — пробурчала она.
— Не врите. Подождите.
Он пришёл с фонариком, помог ей сесть, подал кружку воды.
— Руку-то вывернули. Давайте я приложу холодное.
И вдруг всё обиды куда-то ушли.
Он сидел рядом, держа её руку, и тихо ворчал:
— Вот ведь напасть. Старуха с характером, а в темноте всё равно беспомощная.
Она хмыкнула:
— Сами вы старик. — И оба рассмеялись.
Утром он сварил ей кашу.
— Съешьте, пока горячая.
— Спасибо, я не голодна.
— Ну да, вы же гордость нашего двора, на одном воздухе живёте. —Она покосилась, но ложку взяла. И вдруг кашу съела всю.
С того вечера, когда Василий Николаевич спас Галину Павловну в темноте, что-то между ними сдвинулось. Не сказать, что они вдруг стали друзьями, но тон их диалогов изменился. Если раньше в каждом слове звучало «уколоть», теперь в голосах слышалось любопытство, осторожное, как шаг по тонкому льду.
Она по-прежнему ворчала, но без привычной злости:
— Василий Николаевич, а зачем вы на столе газетами всё застелили?
— Чтобы не крошить, Галина Павловна. Я человек аккуратный, не то что некоторые.
— Аккуратный, — хмыкнула она, — это когда ложку моют, а не облизывают.
Он усмехнулся, но не ответил. Через полчаса посуда уже блестела.
Постепенно у них появилось то, чего раньше не было, распорядок. Причём сложился он сам собой, словно кто-то сверху чертил им план совместной жизни.
В шесть утра Галина Павловна вскакивает, аккуратно открывает штору, чтобы «впустить утро». В это время Василий Николаевич храпит, как трактор. В семь она тихо кипятит чайник, но всегда наливает две кружки, вторую ставит на край стола, «для приличия». Он, проснувшись, ворчит:
— Кто это опять воду переводил?
— Вам полезно тёплое пить натощак, сосуды расширяет.
— Да ну, мне только сосудов не хватало. —А кружку всё равно выпивает.
К восьми оба завтракают. Он жарит яичницу, она режет хлеб. Через день ссорятся из-за соли, ещё через день мирятся из-за кофе.
Днём каждый занимается своим: она вяжет, он чинит какие-то провода, разбирает ящик с гвоздями. Но ровно в три дня у них «час чая». Это придумала Галина Павловна:
— В жизни должен быть порядок. Даже в бездомности.
Он подколол:
— Так вы меня, значит, приручаете? Как собаку?
— Вы не собака, Василий Николаевич, вы скорее кот. Всё вам лень, всё не так, а как приласкаешь, сразу урчите. —С тех пор в три дня он сам ставил чайник.
Однажды она принесла из магазина кусочек торта.
— По акции, — оправдалась. — Не подумайте, что трачусь.
Он только рукой махнул, но вечером спросил:
— А завтра акция продолжится?
Торт ели вдвоём, спорили, кто больше отрезал. Он жаловался, что сладкое вредно, но добавку всё же взял.
Постепенно комната перестала быть просто комнатой. На подоконнике появились её цветы, на стене его старые фотографии в рамках. Он прикрутил полку для «бабьих безделушек», а она, вздыхая, достала из чемодана кружевную салфетку.
Когда к ним впервые зашла дворничиха, удивлённо протянула:
— Вы прямо как муж с женой!
— Тьфу-тьфу-тьфу! — синхронно отозвались оба. Но после её ухода почему-то оба покраснели.
Вечерами у них начинался сериал, один на двоих телевизор. Он любил боевики, она — мелодрамы. Долгое время они не могли договориться, пока однажды он не сказал:
— Ваши слёзы утомляют, Галина Павловна.
— А ваши пистолеты раздражают.
— Может, найдём компромисс?
И нашли: детектив. С тех пор каждый вечер они сидели бок о бок, споря, кто преступник. Иногда она угадывала раньше, и он ворчал, что «женщины всё портят».
А потом случилось то, чего никто не ожидал. В дом пришёл участковый с бумагами:
— Ваш новый дом достроен, можно переезжать.
Они переглянулись. Новая квартира — радость, но почему-то внутри что-то кольнуло.
— Ну вот, — сказал он, почесав затылок. — Каждый по своим углам.
— Конечно, — сухо ответила она. — Так даже лучше. —Он хотел что-то добавить, но замолчал. Вечером сидели молча, чай остывал, телевизор не включали.
Ночью Галина Павловна долго ворочалась. Всё казалось: как только уедет, в комнате станет пусто, не потому что вещей мало, а потому что не будет его голоса, громкого, раздражающего, но живого.
Утром она заметила, что на столе лежит записка:
«Галя, я пошёл оформлять бумаги. Если раньше уеду, не сердись. Спасибо за чай, кашу и терпение. Васька».
Она перечитала несколько раз, потом аккуратно сложила листок и спрятала в книжку.
— Старый дурак, — тихо сказала она. — Кто тебя без меня накормит-то.
Через неделю им выдали ключи. Дом новый, чистый, стены белые, всё блестит.
Она поставила чемодан у двери и вдруг поняла: тишина звенит. Ни кашля, ни ворчания, ни его шагов.
Вечером не выдержала, набрала номер:
— Василий Николаевич, как устроились?
— Да нормально, вроде. Только чай не тот. Электричество есть, а вкуса нет.
— Это потому что вы воду не доводите до кипения.
— Может, вы придёте, поможете?
Она помолчала и ответила:
— Может, и приду. Только в три. У нас ведь чай по расписанию. —Он засмеялся, а у неё в груди что-то дрогнуло, лёгкое, как в молодости.
Жизнь, оказывается, можно начинать с чистого листа, даже если тебе давно за семьдесят.
Главное, чтобы в расписании оставалось место для двоих.
Прошла неделя после переезда. Галина Павловна уже привыкла к новой квартире, чистой, просторной, с балконом, где можно сушить бельё, не ругаясь с соседями. Но что-то было не так. Она вставала по утрам, кипятила чайник и вдруг ловила себя на том, что ставит на стол две кружки.
Однажды даже села напротив пустого стула и сказала вслух:
— Ну что, Василий Николаевич, молчите? Или опять скажете, что я чай крепкий завариваю? —Ответом ей была тишина. Только часы тикали, будто дразнили.
И вот она не выдержала и пошла «прогуляться». Просто посмотреть, как дом выглядит снаружи. Ну, так она себе сказала. Хотя ноги сами свернули к соседнему дому, где поселился Василий Николаевич.
Он стоял у подъезда, кормил голубей. Всё тот же, кепка на голове, рубашка в клетку, руки за спиной. Увидев её, засветился, будто лампочку включили.
— Галя Павловна! А я вот… просто… воздухом дышу.
— Конечно, конечно. Воздухом. И хлебом голубей прикармливаете, небось, тоже воздухом.
Он засмеялся, а потом тихо сказал:
— Проходите. У меня чайник кипит.
Квартира у него была скромнее, но уютная. На столе постелена аккуратная скатерть, на стене висят старинные часы с петухом. В углу стояла та самая банка с засушенными розами, которые она когда-то принесла из столовой общежития.
— Вы, значит, розы сохранили?
— А как же. Они же с запахом войны, — пошутил он. — Нашей.
Они пили чай, и разговор сам собой пошёл про всё подряд: про новый дом, соседей, магазины, даже про цены на гречку. Она смеялась, он ворчал, и комната ожила.
Когда она собралась уходить, он неловко спросил:
— Галина Павловна, а может, вы… завтра тоже заглянете? У нас ведь чай по расписанию.
Она покраснела, но кивнула.
Так началось их новое расписание.
В понедельник они ссорились из принципа. О том, кто первым в очереди за молоком, кто кому место в автобусе уступил.
В среду собирались на чай у Василия. Он приносил свежие плюшки и всегда делал вид, что не помнит, любит ли Галя сахар.
В пятницу них кино. В местном ДК показывали старые советские фильмы, и они шли туда, как на свидание.
Сначала вместе с соседями, потом, вдвоём. Однажды он тихо взял её за руку. Она хотела отдёрнуть, но не смогла, пальцы дрожали, как тогда, когда ей было двадцать.
— Не пугайтесь, — прошептал он. — Это не любовь. Это расписание расширяется.
Она рассмеялась и шепнула:
— Главное, чтобы без штрафов за опоздание.
Скоро о них заговорили по всему дому.
— Слыхали, старики с третьего и четвёртого подъезда всё по расписанию встречаются! — шептали соседи. А им было всё равно.
Они стали неразлучны. Ходили в аптеку вместе, выбирали друг другу варенье на рынке, спорили, у кого лучше получаются оладьи. Иногда он называл её «Галка», она делала вид, что сердится, но потом смеялась.
— Вы меня, Василий Николаевич, разбаловали.
— А что делать? Мне скучно быть строгим.
Однажды, в конце лета, он вдруг сказал:
— Галя, я тут подумал… Мы с вами уже живём по расписанию, так может, оформить это официально?
Она уронила ложку.
— Что оформить?
— Ну… чтоб без формальностей этих квартирных. Вместе жить. Мне одной стены хватит, вам — половины шкафа.
Она долго молчала. Потом вдруг сказала:
— А как же наш понедельник — день ссор?
— Перенесём на вторник. —И оба рассмеялись.
Так два человека, прожившие жизнь порознь, вдруг нашли своё счастье, не бурное, не киношное, а тихое, домашнее. С чайником, котом, и расписанием, где главное правило: быть рядом.
