Я вошла в кухню и остановилась. Раковина была полная.
Нет, даже не так. Раковина была заставлена. Тарелки — три глубокие, две мелкие, одна с разводом от борща. Четыре кружки. Две вилки, три ложки, нож. Сковорода, замоченная с вечера, так и стояла серой водой. В мойке плавал чайный пакетик, разбухший, лопнувший.
Я сняла пальто. Повесила на спинку стула. Села.
На часах было половина седьмого. Я работала до шести, потом забежала в «Пятёрочку» за хлебом и молоком, потом на почту — оплатить коммуналку. У мамы сегодня были процедуры, я звонила ей в обед, она сказала: «Всё хорошо, дочка, не приезжай, устала я».
Я устала тоже.
Из комнаты доносился телевизор. Муж смотрел футбол, я слышала знакомый голос комментатора. Суббота, выходной. Он с утра говорил: «Полежу немного, голова болит».
Пролежал до вечера.
— Сереж, — позвала я.
— А? — голос из комнаты, недовольный.
— Зайди на минуту.
Он вошел, щурясь от света. В тренировочных штанах, в растянутой футболке. Волосы торчат, на щеке след от подушки.
— Чего?
Я кивнула на раковину.
— Одну тарелку вымыть сложно?
Он глянул. Развел руками.
— Не одна. Там много. Я думал, ты посудомойку включишь.
— У нас нет посудомойки.
— Ну, когда будет. Я ждал, что ты придешь и включишь.
— А если бы я к маме уехала?
— Так не уехала же.
Он зевнул, почесал затылок. Сделал шаг к холодильнику, открыл, заглянул внутрь.
— Там пельмени оставались? Я есть хочу.
Я молчала. Смотрела на его спину. На отклеившийся край линолеума у плиты. На занавеску, которую обещала постирать еще месяц назад.
— Сереж, — сказала я. — Я пришла с работы.
— Ну и что?
— И я устала.
— Я тоже устал. — Он закрыл холодильник, так ничего и не взяв. — Ты думаешь, у меня легкий день? С утра к матери ездил, у неё вода текла, смеситель менял. Потом в ЖЭК, справку заказывать для дачи. Потом еще в магазин, продукты закупил. Вон, мясо в морозилке, рыба. Я тоже не на диване валялся.
— Ты валялся. Я пришла, ты валялся.
— Я прилег на двадцать минут.
— На пять часов.
Он дернул плечом, отвернулся к окну. На улице было темно, октябрь, в соседнем доме горели окна. Там кто-то ужинал, мыл посуду, разговаривал. Там, наверное, не считали, кто сколько пролежал и кто сколько заработал.
— Лен, — сказал он тише. — Ты чего завелась? Из-за тарелок?
— Из-за тарелок.
— Я помою. Сейчас.
Он включил воду, взял губку. Налил моющего — от души, пена полезла через край. Я смотрела, как он трет тарелку. Спина напряжена, плечи подняты. Обиделся.
— Я, между прочим, к матери ездил, — повторил он, не оборачиваясь. — Ты даже не спросила, как она.
— Как она?
— Нормально. Давление скачет. Говорит, мы к ней не приезжаем.
— Мы были у нее в воскресенье.
— Она говорит, что мы были, посидели час и уехали. А она одна сидит.
— Она не одна. У неё соседка, подруга, сестра в соседнем подъезде. И ты ездишь к ней каждую неделю. Я — через выходные. Чего она хочет?
Он домыл тарелку, поставил в сушку. Взял следующую.
— Она хочет, чтобы мы о ней думали. Ты даже не звонишь ей просто так, только если я попрошу.
— Я работаю.
— Я тоже работаю.
— Ты работаешь на полставки.
Он вздрогнул. Пена капнула на пол, он не заметил.
— Ты сейчас про деньги?
— Я не про деньги. Я про время. У меня времени нет даже зубы почистить с утра, я вскакиваю и бегу. А ты можешь лежать целый день, потому что у тебя легкий график, и даже тарелки за собой не помыть.
— Легкий график, — повторил он. Голос стал тихий, злой. — У меня легкий график. А кто мать твою по больницам возит? Кто сантехнику чинит, когда у тебя течет? Кто на даче грядки копает, пока ты на работе отчеты строчишь? Я.
— Я тебя не просила.
— А надо просить? Ты моя жена или кто?
Он бросил губку в раковину. Тарелка осталась недомытой, с рыжим пятном у края. Он вытер руки о штаны, прошел мимо меня, в прихожую.
— Ты куда?
— Подышу.
Хлопнула дверь. Я осталась одна в кухне. Вода в раковине стекала, пена оседала, пузыри лопались. Тарелка смотрела на меня рыжим пятном, как невысказанное слово.
Я посидела еще минуту. Встала, закрыла кран. Домыла тарелку, вилки, ложки. Сковороду пришлось тереть долго, жир присох. Пальцы покраснели от горячей воды.
Потом я достала из сумки хлеб и молоко, убрала в холодильник. На полке стоял суп в кастрюле — вчерашний, еще половина осталась. Я разогрела, налила себе полную тарелку. Села за стол.
Есть не хотелось.
Я смотрела в окно. Во дворе горел фонарь, под ним — качели. Днем там дети кричат, а сейчас пусто, ветер качает пустое сиденье. Туда-сюда. Туда-сюда.
Вернулся он через час. Я слышала, как щелкнул замок, как он стянул кроссовки, прошел в комнату. Телевизор молчал. Потом заскрипел диван.
Я выключила свет на кухне и легла на свою половину кровати. Мы спали под одним одеялом, но не касались друг друга. Так бывает после ссоры — море между берегами.
— Лен, — сказал он в темноте.
Я молчала.
— Я завтра все домою. И пол протру. И в магазин схожу.
— Хорошо.
— Ты не спишь?
— Нет.
— Слушай, — он повернулся, зашуршал простыней. — Мать звонила. У неё к тебе разговор.
Я открыла глаза. В темноте потолок казался серым, трещина от угла к люстре — глубокой, как расселина.
— Какой разговор?
— Она про квартиру. Нашу. Говорит, мы тут вдвоем, а площадь большая. Могла бы прописать кого-то.
Я села. Сердце забилось где-то в горле.
— Прописать? Кого?
— Племянника ее. Двоюродного, из Твери. Он в институт поступает, общежития нет. Поживет пару лет, нам помощь, ему крыша над головой.
— Она так и сказала? «Нам помощь»?
— Ну да. Поможет по дому, за продуктами сходит. Ты же вечно устаешь.
Я смотрела на его силуэт в темноте. Он лежал на спине, сцепив руки на груди. Спокойный, уверенный. Как будто обсуждал, какие обои поклеить в прихожей.
— Ты ей сказал, что это моя квартира?
Он помолчал.
— Это наша квартира.
— Нет, Сережа. Это моя квартира. Мамина. Мама ее оставила мне, потому что я двадцать лет за ней ухаживала, пока ты еще в школе учился. В документах только я. И ипотеку я брала на ремонт, когда мы поженились, и плачу ее я. Твоя мать не имеет права решать, кого сюда прописывать.
— Она не решает. Она предлагает.
— А ты передаешь.
Он сел. В темноте я видела его лицо — напряженное, злое.
— Ты что, жадина? Человеку жить негде, а мы тут в трех комнатах.
— Мы платим за эти комнаты. Мы делали здесь ремонт. Мы меняли трубы, окна, двери. Где был твой племянник, когда я с дизайнером месяц выбирала кухню? Где он был, когда я грузчикам доплачивала, чтобы подняли холодильник на седьмой этаж?
— При чем здесь это?
— При том, что это не просто квартира. Это мое. Я здесь каждый угол помню. Здесь мама сидела, здесь вязала, здесь чай пила. Вот эта чашка в серванте — ее. Она из нее пила в последний день. Я эту чашку мою и не дышу, чтобы не разбить. А ты хочешь привести чужого человека, который даже не родственник мне, и дать ему ключи.
— Родственник. Мой.
— Твой. Не мой.
Тишина стала тяжелой, как мокрое одеяло. Я слышала, как он дышит — часто, сбивчиво.
— Ты никогда не принимала мою мать, — сказал он. — С самого начала.
— Я принимала. Я терпела. Я слушала, как она говорит, что я плохо готовлю, плохо убираю, плохо зарабатываю. Я молчала, когда она переставляла мои кастрюли и говорила, что полотенца надо кипятить. Я не возражала, когда она решила, что на Новый год мы едем к ней, а не к моей маме. Я проглотила. Все проглотила.
— И что теперь?
— А теперь она хочет мою квартиру.
— Она не хочет квартиру. Она хочет помочь племяннику.
— Она хочет мою квартиру, — повторила я. — Потому что у нее своей нет. Потому что у нее двушка в хрущевке, и там уже живут твой брат с семьей. И она думает, что раз ты ее сын, то и все мое — ваше.
Он встал. Подошел к окну, зажег ночник. Свет упал на его лицо — растерянное, чужое.
— Я не знал, что ты так думаешь.
— А ты не спрашивал.
— Ты не говорила.
— Я говорила. Ты не слышал.
Он стоял у окна, смотрел на улицу. За стеклом — фонарь, качели, пустая дорога. Все как час назад, только теперь между нами не тарелка в раковине, а вся наша жизнь.
— Я завтра позвоню матери, — сказал он. — Скажу, что племянник не приедет.
— Хорошо.
— И насчет тарелок… я буду мыть. Обещаю.
Я молчала.
Он повернулся ко мне.
— Лен, я серьезно.
— Я знаю.
— Тогда чего ты молчишь?
Я посмотрела на часы над дверью. Бабушкины, с кукушкой. Мама говорила: «Эти часы переживут всех». Стрелки показывали половину первого.
— Я завтра к нотариусу пойду, — сказала я. — Завещание напишу.
Он замер.
— На кого?
— На племянницу. Олину дочку. Она маму мою помнит, каждое лето у нас на даче жила. Квартиру ей оставлю. И сервиз. И часы.
Он молчал долго. Так долго, что я подумала — он не ответит.
— А я? — спросил он. Голос сел, простуженный, тихий.
— А ты пока муж. Пока терпишь меня, жадину. Пока тарелки моешь, когда попрошу.
Я легла, повернулась к стене. Одеяло сползло на пол, я не стала поправлять. За окном ветер раскачивал фонарь, тени ходили по потолку — туда-сюда, туда-сюда.
Он не лег. Я слышала, как он ходит по комнате, как останавливается у серванта, как дышит. Потом шаги стихли.
Заскрипела дверца. Звякнула чашка.
Я закрыла глаза.
Пусть моет. Руки не отвалятся.
