Виталий ехал к матери с каким-то давящим чувством под ложечкой, будто снова был мальчишкой, который провинился и заранее знал: разговора по головке не будет. Дорога от города до поселка тянулась привычно: разбитый асфальт сменялся серой гравийкой, по обочинам торчали кривые березы, а за ними, чуть в стороне, темнели огороды и старые дома, пережившие не одного хозяина. Он знал каждый поворот, каждую яму, но сегодня смотрел на дорогу словно впервые, почти не замечая, как переключает передачи.
Он уже все для себя решил. Посчитал, прикинул, разложил по полочкам. Людмиле будет легче, если она поживет в городе. Не у него, об этом речи пока не шло, а у матери. Любовь Михайловна женщина строгая, но не злая, хозяйственная, аккуратная. С Людой они когда-то неплохо ладили. Да и ребенку там будет лучше. Егорке скоро три, надо оформляться в садик, а Люде выходить на работу. Стаж — вещь серьезная, особенно для женщины, которая и так слишком на много времени выпала из нормальной жизни.
В поселке для Люды работы не было. Так, случайные подработки, да и те на честном слове. В городе же можно было устроиться на фабрику, в торговлю, хоть куда. И садики там нормальные, не как здесь, один на весь район, да и тот больше на бумаге, чем на деле.
Виталий крепче сжал руль. Он надеялся, что мать его поймет. Как раньше, когда он попадал в переплеты, Любовь Михайловна всегда находила выход и все становилось на свои места. Он ехал именно за этим: за ее решением, ее согласием, а может, и за прощением.
Хотя формально прощать его было вроде бы и не за что.
С Людой все было решено. Она не спорила. Даже наоборот, будто ждала, когда он сам предложит. Только спросила тихо:
— Ты уверен, что твоя мама согласится?
Он тогда отмахнулся, сказал уверенно:
— Куда она денется. Это же временно.
Но сейчас, подъезжая к знакомым воротам, он уже не был так уверен.
Дом матери стоял все такой же, приземистый, с облупившейся синей краской на ставнях и старой яблоней у забора. Яблоня давно не плодоносила, но Любовь Михайловна упорно не разрешала ее спиливать. «Живая еще», — говорила она, и Виталий знал: спорить бесполезно.
Во дворе было чисто. Снег уже почти сошел, но грязи не было, видно, мать с утра подметала дорожки. У крыльца стояло ведро с золой, аккуратно прикрытое крышкой. Все как всегда. И от этого становилось еще тяжелее.
Любовь Михайловна встретила его без особых эмоций, просто кивнула, окинула взглядом, будто проверяя, похудел ли, не осунулся ли.
— Проходи, раз приехал, — сказала она спокойно и развернулась к дому.
В сенях пахло печным теплом и чем-то съестным. Мать, как обычно, готовила заранее, будто знала, что разговор будет не коротким. На столе уже стояла миска с отварной картошкой, соленые огурцы в глубокой тарелке и сковородка с поджаркой, прикрытая крышкой.
— Руки мой, — бросила она через плечо.
Виталий послушно пошел к умывальнику, плеснул холодной водой на ладони, задержался, глядя в мутное зеркало. Лицо показалось ему усталым. Он поморщился и вытер руки полотенцем.
За столом они сидели молча. Мать ела неторопливо, аккуратно, как всегда. Он же ковырял вилкой картошку, не чувствуя вкуса. Первым разговор не начинал, ждал, что она спросит. Но Любовь Михайловна, видно, решила иначе.
— Ну, — сказала она наконец, откладывая вилку. — Говори. Просто так ты бы не примчался.
Он вздохнул, собрался.
— Мам, мне твоя помощь нужна.
Она подняла на него глаза.
— Это я уже поняла. Только помощь разная бывает.
Он заговорил быстро, будто боялся, что его перебьют. Рассказал про Люду, про Егорку, про садик, про работу, про стаж. Старался говорить спокойно, деловито, как будто обсуждает не судьбы людей, а какой-то бытовой вопрос.
— Людмиле сейчас тяжело, — закончил он. — А если она у тебя поживет, ей проще будет. Я помогать буду, конечно. Ни в чем нуждаться не будете.
Любовь Михайловна молчала. Смотрела на него долго, пристально, так, что ему захотелось отвести взгляд. Она не задавала вопросов, не уточняла деталей, и это пугало сильнее, чем если бы начала возмущаться.
— Значит, с Людой ты уже все решил, — произнесла она наконец. — А со мной еще нет.
— Мам, ну ты же сама когда-то… — начал он и осекся.
Она усмехнулась, но без веселья.
— Я когда-то уговаривала тебя на ней жениться, да. Потому что видела: девка хорошая, спокойная, без гонору. И ты тогда был другим. А теперь, выходит, вспомнил?
Он почувствовал, как внутри поднимается раздражение.
— Я не забывал. Просто тогда у меня была… другая жизнь.
— Городская, — уточнила мать. Он не ответил, но это и было ответом.
Любовь Михайловна встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. Во дворе куры лениво копались в земле, а за забором слышался чей-то разговор: соседка, видно, шла мимо.
— Ты ведь всегда хотел из поселка вырваться, — сказала она, не оборачиваясь. — Стыдился, что мы тут живем. Думал, город тебя другим сделает.
— Мам, при чем тут это? — устало спросил Виталий.
Она повернулась.
— При том, что сейчас ты хочешь, чтобы я разгребала то, что ты наворотил.
Он хотел возразить, но слов не нашел. Внутри что-то неприятно сжалось.
— Люда не чужая мне, — продолжила она уже мягче. — Я за нее переживаю. И за ребенка тоже. Но ты пойми: если она переедет ко мне, это уже не временно. Это сразу всем станет понятно.
— Кому всем? — вспылил он. — Поселок пусть шепчется, мне все равно.
— А жене твоей? — спокойно спросила мать.
Он замолчал. Про Сюзанну он старался не думать. Там все было сложно и одновременно пусто.
— С Людой я разберусь, — наконец сказал он. — Главное сейчас, ребенку нормально жить.
Любовь Михайловна смотрела на сына и думала, как сильно он изменился. Когда-то он был упрямым, но честным. Сейчас же говорил вроде бы правильные слова, но в них сквозило удобство, расчет, желание усидеть сразу на двух стульях.
— Я подумаю, — сказала она. — Сегодня ничего не обещаю.
Он выдохнул, словно получил передышку.
— Спасибо, мам.
Она кивнула.
— Переночуй. Дорога длинная. А завтра поговорим еще.
Что городская жизнь не деревенская, для Виталия было важно всегда, хоть он сам себе в этом долго не признавался. Слишком уж прочно сидело в нем это разделение: здесь асфальт, офисы, перспективы, там пыльные улицы, покосившиеся заборы и вечные разговоры ни о чем. Он вырос в поселке, но с юности знал: назад он не вернется ни при каких обстоятельствах.
Когда в его жизни появилась Сюзанна, он воспринял это как знак. Она была другой, ухоженной, шумной, уверенной в себе. Виталий рядом с ней чувствовал себя значимым, будто автоматически поднимался на ступень выше. А когда выяснилось, что ее отец — его будущий шеф, человек с деньгами и связями, он и вовсе решил, что судьба наконец-то перестала над ним издеваться.
Любовь Михайловна тогда только головой качала.
— Смотри, сынок, — говорила она. — Жениться надо не туда, где богато, а туда, где тебе спокойно.
Он отмахивался. Спокойствие казалось ему чем-то скучным, почти оскорбительным. Ему хотелось движения, роста, чтобы на него смотрели с уважением, а не как на «того самого Витальку из поселка».
С Людой в тот период он почти не общался. Она обиделась. Просто однажды собрала вещи и уехала в Саратовскую область, на химкомбинат. Сказала матери, что вернется нескоро. И не вернулась.
В поселке о ней говорили разное. Кто-то утверждал, что она там с кем-то жила, кто-то, что работала сутками и света белого не видела. Виталий не расспрашивал. Старался не думать. Он был слишком занят новой жизнью.
Сюзанна оказалась женой не такой, как он ожидал. Она не устраивала сцен, не требовала внимания, не звонила по сто раз на дню. Но и дома почти не бывала. Вечерами собиралась с подругами: рестораны, фитнес, какие-то курсы. Возвращалась поздно, уставшая, раздраженная, и сразу закрывалась в спальне с телефоном.
Первые месяцы Виталий терпел. Говорил себе, что так у всех, что это просто этап. Но потом начал замечать мелочи. Холодильник пустой. Рубашки не поглажены. Ужин… либо доставка, либо он сам у плиты.
Коллеги это заметили быстро. В курилке отпускали шутки:
— Ну что, Виталик, как там семейная жизнь?
— Осваиваешь кулинарию?
— А ты чего хотел? Урвать богачку и на шею ей сесть? Это не так работает, дружок.
Смеялись громко, без злобы, но ему было неприятно. Он не считал, что сел кому-то на шею. Он работал, старался, задерживался допоздна. Просто ожидал, что дома его будет ждать не только пустая квартира.
Единственное, что он действительно смог выжать из этого брака, возможность перевезти мать в город. Это он сделал быстро и решительно. Купил квартиру на окраине, не новую, не просторную, но зато рядом с больницей, магазинами и рынком. Любовь Михайловна сначала сопротивлялась, говорила, что ей и в поселке хорошо. Но он настоял.
— Тебе уже не двадцать, мам. Здесь врачи, аптеки. И мне спокойнее.
Она согласилась, но без радости. Квартиру обустроила аккуратно, но сухо, будто временно. В поселок тянуло.
Дом она решила оставить под дачу. Говорила, что пусть стоит, мало ли что. Виталий и не возражал. Наоборот, ему было удобно: была причина ездить туда. Проверить крышу, подлатать забор, покосить траву.
Именно там, в один из таких приездов, он и встретил Люду.
Она стояла на лугу, в старой куртке и резиновых сапогах, гнала гусей к реке. Загорелая, похудевшая, с заплетенной косой. Он сначала даже не узнал ее, остановился, смотрел, пока она сама не подняла голову.
— Виталь? — удивилась она и улыбнулась так, будто они расстались вчера.
Они разговорились легко. Смеялись над глупостями, вспоминали школу, общих знакомых. Она рассказала, что вернулась недавно, помогает матери, подрабатывает где придется. Он не стал говорить о жене. Просто сказал, что живет в городе, работает.
Что-то внутри у него щелкнуло. И он понял: рядом с ней ему просто. Не надо изображать из себя кого-то другого.
Они стали встречаться. Сначала случайно, потом уже специально. Он приезжал чаще, задерживался дольше. Сюзанне говорил, что помогает матери. Это была правда, только не вся.
Через полгода Люда сказала:
— Виталь, я беременна.
Он молчал долго. Потом сел на табурет и вдруг почувствовал, как внутри разливается странная радость. Он хотел ребенка. А Сюзанна нет. Она прямо говорила:
— Мне это не нужно. Я не готова жертвовать собой.
Вот так он стал отцом. Тайно, неловко, но с каким-то внутренним ощущением правильности происходящего.
Когда родился Егор, он держал его на руках и не знал, что сказать. Просто смотрел и улыбался, как дурак.
Он думал, что мать не знает. Но однажды, приехав к ней, начал осторожно подводить разговор, а Любовь Михайловна сказала спокойно:
— Я в курсе, сынок. Нонна мне давно все рассказала.
Он опешил.
— Мам…
— Я жду, когда ты разведешься, — перебила она. — Это надо же так себя не любить —жить с нелюбимой из-за карьеры. Жена твоя ноги о тебя вытирает.
— Я пока не могу, — тихо ответил он. — Надо сначала встать на ноги.
И тогда он озвучил свой план. Про Люду, про ребенка, про то, что они поживут у нее.
Любовь Михайловна слушала и качала головой.
— Это глупые игры, сынок. Жена твоя не дура. Она все поймет. И тесть твой может так тебя прижать, что без штанов останешься.
— Мне нужна твоя помощь, — сказал он почти шепотом.
Она долго молчала. Потом ответила:
— Мой тебе совет: разводись, пока не поздно.
Виталий вышел тогда от нее с тяжелым сердцем. Он чувствовал, что балансирует на краю. Но сделать шаг боялся.
После разговора с матерью Виталий еще долго не мог прийти в себя. Он уехал от Любови Михайловны рано утром, когда поселок только начинал просыпаться. Из труб поднимался дым, на улицах было пусто, лишь редкие прохожие торопились по своим делам. Он ехал медленно, будто оттягивал момент возвращения в город, туда, где все выглядело благополучно лишь на первый взгляд.
В городе его ждала обычная жизнь. Квартира, где слишком чисто и тихо. Сюзанна спала в спальне, отвернувшись к стене. Он прошел на кухню, поставил чайник, сел за стол. Мысли крутились вокруг одного и того же: как долго еще можно тянуть? И главное… зачем?
Сюзанна проснулась ближе к полудню. Вышла на кухню в шелковом халате, зевнула, налила себе кофе.
— Ты рано, — сказала она без интереса.
— У матери был, — ответил он.
— Понятно.
Она не стала расспрашивать. И это было хуже любых вопросов. Виталий давно заметил: когда Сюзанна начинала говорить коротко, значит, она уже все решила для себя.
В тот день он уехал на работу раньше обычного. В офисе было шумно, привычно, суетливо. Коллеги обсуждали какие-то проекты, планы, сроки. Начальство требовало отчеты. Все шло своим чередом, но Виталий чувствовал, что его словно отодвинули в сторону. Его перестали привлекать к важным совещаниям, документы стали проходить мимо него.
Он пытался не придавать этому значения, но неприятное чувство нарастало.
Тем временем Людмила готовилась к переезду. Не в город, пока еще нет. Она просто собирала документы, ходила по инстанциям, оформляла Егорку в садик. Мать ее, Нонна, помогала чем могла, но часто вздыхала.
— Не нравится мне все это, Люд, — говорила она. — Слишком уж сложно у вас получается.
— А когда у меня просто было? — отвечала Люда и улыбалась, но улыбка выходила натянутой.
Егор рос спокойным мальчиком. Любил машинки, мог подолгу возиться с ними на полу, бормоча что-то свое. Иногда Люда ловила себя на мысли, что он все больше становится похож на отца тем же прищуром, той же привычкой морщить лоб.
Виталий приезжал часто. Привозил продукты, одежду для ребенка, игрушки. Старался быть внимательным, заботливым. Иногда оставался ночевать, и тогда Люда долго не могла уснуть, слушая его ровное дыхание и думая о том, как странно сложилась ее жизнь.
Она не требовала от него решений. Не спрашивала, когда он разведется. Просто жила тем, что есть. И именно это, как ни странно, давило на Виталия сильнее всего.
Сюзанна тем временем перестала скрываться. Она знала. Не от кого-то, просто сложила факты. Его частые поездки, отстраненность, запах чужого шампуня, который он приносил с собой. Она не устраивала сцен, не проверяла телефон. Она решила действовать иначе.
Однажды вечером она поехала к отцу. Тот сидел в своем кабинете, просматривал бумаги, когда она вошла без стука.
— Пап, нам надо поговорить.
Он поднял голову, внимательно посмотрел на дочь.
— Что случилось?
— Твой зять, — сказала она резко. — Он считает, что может делать из меня дурочку.
Отец откинулся в кресле.
— И что ты хочешь от меня?
Она села напротив, сложила руки.
— Ты должен проучить этого нахала. Он влез в нашу семью, женился по расчету, а теперь крутит роман на стороне. Думает, что ему все сойдет с рук.
Отец помолчал.
— А ты сама его любишь? — спросил он неожиданно.
Сюзанна вспыхнула.
— Это сейчас не важно.
— Для меня важно, — спокойно ответил он. — Я не вижу в вашем браке любви. Ни с твоей стороны, ни с его.
— Я хочу, чтобы он понял свое место, — упрямо сказала она. — Сделай так, чтобы его нигде не брали на работу. Пусть знает, с кем связался.
Отец тяжело вздохнул.
— Я могу уволить его хоть завтра. Но ломать человеку жизнь… У него же ребенок.
— Меня это не волнует, — отрезала она. — Это расплата.
Он покачал головой.
— Разойдитесь по-мирному. Это будет лучше для всех.
Сюзанна ушла от него злая, но решение уже приняла.
Через несколько дней Виталию сообщили о сокращении. Формулировка была обтекаемой, официальной. Ему предложили написать заявление по собственному желанию. Он понял все сразу, но спорить не стал. Забрал вещи, молча вышел из офиса.
Он шел по улице, чувствуя странную пустоту. Город больше не казался дружелюбным. Он вдруг понял, как хрупко было все, на что он так рассчитывал.
В тот же вечер он поехал к матери. Любовь Михайловна выслушала его, не перебивая.
— Я же говорила, — сказала она тихо. — Не усидишь на двух стульях.
— Что мне теперь делать? — спросил он.
Она смотрела на него внимательно, без осуждения.
— Делать выбор, сынок, сам.
Виталию казалось, что город вдруг стал к нему враждебным. Те же улицы, по которым он еще недавно ходил с чувством уверенности, теперь выглядели чужими и холодными. Люди спешили мимо, никто не обращал на него внимания, и это ощущение собственной ненужности раздражало сильнее всего. Он не привык быть в стороне. Всю жизнь он старался держаться поближе к тем, у кого есть возможности, связи, влияние. И вот теперь все это исчезло в одночасье.
Он не сразу поехал домой. Долго сидел в машине, припаркованной у какого-то торгового центра, смотрел, как за стеклом мелькают фигуры, и пытался понять, в какой момент все пошло не так. Деньги на карте еще были, машина тоже, крыша над головой уже формально.
Домой он вернулся поздно. Сюзанна сидела в гостиной, листала ленту в телефоне. На нем она задержала взгляд ровно на секунду, ровно настолько, чтобы он понял: она все знает.
— Ты рано сегодня, — сказала она спокойно.
— Меня уволили, — ответил он так же ровно.
Она кивнула, будто речь шла о чем-то давно ожидаемом.
— Значит, папа все-таки решился.
Виталий посмотрел на нее внимательнее.
— Это ты попросила? — спросил он.
Она отложила телефон.
— А ты думал, я буду молчать и терпеть? — в голосе не было злости, только холод. — Ты сам выбрал эту дорогу.
— Я хотел все уладить, — сказал он.
— Уладить? — она усмехнулась. — Ты хотел, чтобы всем было удобно. Чтобы я закрыла глаза, твоя мать прикрыла тебя, а другая женщина подождала.
Он не нашел, что ответить. Спорить было бессмысленно.
— Я подаю на развод, — сказала Сюзанна. — Квартиру оставляю себе. Машину можешь забрать, мне она не нужна. Деньги… — она пожала плечами. — Разберемся через адвоката.
— И все? — спросил он.
— А чего ты хотел? — она встала. — Сцен? Слез? Я не из таких.
В ту ночь он спал на диване, а утром собрал вещи. Ничего не делил, не спорил. Забрал самое необходимое и уехал.
К матери он не поехал сразу. Стыдно было. Он знал, что она скажет, и не хотел это слышать. Он поехал в поселок, к Людмиле.
Люда открыла дверь и сразу поняла: что-то случилось. Он был небрит, уставший, с потухшим взглядом.
— Проходи, — сказала она тихо.
Егорка бегал по комнате с машинкой, смеялся. Увидев Виталия, радостно закричал и побежал к нему. Виталий подхватил сына на руки, прижал к себе, и в груди вдруг стало тесно, будто что-то давно забытое напомнило о себе.
— Я развожусь, — сказал он позже, когда ребенок уснул.
Люда молчала. Она давно ждала этих слов, но сейчас они не принесли облегчения.
— Тебя уволили? — спросила она.
Он кивнул.
— Я без работы. Пока.
Она вздохнула.
— Значит, все-таки город оказался не таким надежным.
Он посмотрел на нее.
— Ты меня осуждаешь?
— Нет, — ответила она честно. — Я просто боюсь, за нас. За Егорку.
Он понимал этот страх. Он и сам его чувствовал.
Через неделю он все-таки поехал к матери. Любовь Михайловна выслушала его, как всегда, молча. Потом поставила на стол чай и сказала:
— Ну что ж. Значит, дошел до точки.
— Мам, — начал он, — если Люда с ребенком поживут у тебя…
Она подняла руку.
— Теперь уже не «поживут», сынок. Теперь… если вы вместе жить будете, то по-настоящему. Без этих твоих полумер.
Он опустил глаза.
— Я не знаю, справлюсь ли.
— А выбора у тебя больше нет, — спокойно сказала она. — Ты сам его сузил до одной дороги.
Она согласилась принять Люду и Егорку. Квартира стала тесной. Люда устроилась на работу, не престижную, но стабильную. Егор пошел в садик. Виталий подрабатывал, брался за все, что предлагали. Иногда уставал так, что засыпал, не раздеваясь.
Любовь Михайловна наблюдала за ним внимательно. Она видела, как сын меняется. Он стал меньше говорить и больше делать. Реже оправдываться и чаще молчать.
Сюзанна больше не звонила. Развод прошел быстро и сухо. Ее отец, к удивлению Виталия, не стал чинить препятствий. Однажды он даже позвонил сам.
— Я сделал то, что должен был, — сказал он. — Дальше… твоя жизнь. Живи как считаешь нужным.
Виталий долго держал телефон в руке после этого звонка.
Прошло время. Жизнь не стала легкой, но стала понятной. Однажды вечером, возвращаясь с работы, Виталий поймал себя на мысли, что не чувствует тревоги. Усталость была, но она была честной.
Он зашел в квартиру, где пахло ужином, услышал смех сына и голос Людмилы. Любовь Михайловна что-то ворчала с кухни. И вдруг понял: вот она, шумная, неидеальная, настоящая жизнь.
Он дорого за нее заплатил, но не жалел.
