— Нина, ты опять включила этот свой шансон? Я работаю, у меня созвон через десять минут, а тут вопли из кухни!
Нина Ивановна опустила тряпку в ведро. Вода была уже холодной и серой. Она выжала тряпку, распрямилась, придержав рукой поясницу, и убавила звук на радио до почти неслышного. Диктор что-то бормотал теперь совсем тихо, как разговаривают сами с собой.
— Оксана, я не пою. Это фон. Мне так привычнее убираться.
— Мне все равно, как тебе привычнее. Мне нужна тишина.
Оксана стояла в дверях кухни в шелковом халате цвета пыльной розы. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами чуть размазалась тушь с вечера. Она смотрела на свекровь так, как смотрят на неудачно поклеенные обои. С раздражением и усталостью одновременно.
— Хорошо, я выключу.
— Вот и выключи.
Оксана ушла, прошелестев тапочками по коридору. Нина Ивановна нажала кнопку на радио. Стало совсем тихо. Только капало из крана, потому что прокладку надо было менять уже третий месяц, а Андрей все говорил: «Мам, не сейчас, занят».
Нина Ивановна отжала тряпку, опустилась на колени и поползла по полу, вытирая плинтус. Колени болели. Она привыкла.
***
Квартира была двухкомнатная, на четвертом этаже кирпичной пятиэтажки в спальном районе. Досталась от родителей, переоформлена давно, ещё при советской власти. Нина Ивановна прожила здесь всю жизнь. Здесь родился Андрей. Здесь умер Виктор, её муж, шесть лет назад. Тихо умер, ночью, не успев никого разбудить. Сердце.
После Виктора она осталась одна. Первый год плакала. Потом перестала. Привыкла ходить по квартире одна, привыкла ставить один прибор, привыкла спать на своей стороне кровати и не касаться другой. Выработала распорядок. Вставала в полседьмого, варила кашу, слушала радио, шла в магазин. Вечерами читала или смотрела телевизор. Иногда звонила подруге Зине.
Три года назад Андрей привел Оксану.
Нина Ивановна тогда накрыла стол как полагается. Испекла пирог с капустой. Достала скатерть. Оксана пришла в узких брюках, в кофточке с открытыми плечами, огляделась по сторонам и сказала: «Уютно. По-советски».
Нина Ивановна не поняла тогда, хорошо это или плохо. Решила, что хорошо.
Они расписались через полгода. Жить поехали к матери Оксаны, у неё была трёшка в новом районе. Нина Ивановна выдохнула. Думала: будут жить там, приезжать в гости, она будет передавать пироги и радоваться внукам, когда появятся.
Но через год позвонил Андрей.
— Мам, мы с Оксаной переезжаем к тебе. Там ремонт затеяли, нам негде жить. Временно.
Это было два года назад.
***
Завтрак Нина Ивановна готовила одна. Вставала в шесть, пока Андрей с Оксаной спали. Старалась не шуметь. Ходила в тапках на мягкой подошве, кран открывала плавно, сковородку ставила тихо. Смешно было бы, если бы не было так грустно. Она ходила по собственной кухне как чужая.
Яичница с помидорами. Хлеб. Чай. Для себя и для Андрея. Оксана завтрак не ела, говорила, что это вредно, пила только кофе из маленькой чашки.
Андрей выходил к семи. Садился, смотрел в телефон, ел молча.
— Сынок, может, бутерброд возьмешь с собой?
— Не надо, мам. У нас в офисе есть.
— Ну я нарежу колбасы, не трудно же…
— Мам, я сказал не надо.
Он уходил. Нина Ивановна мыла посуду. Потом шла в большую комнату, протирала пыль. Это была её бывшая спальня. Теперь там жили Андрей с Оксаной. Нина Ивановна перебралась в маленькую комнату, ту, что раньше была детской. Андрей когда-то учил здесь уроки. На стене ещё был след от гвоздя, на котором висела полка с машинками.
Большую комнату она убирала осторожно, стараясь не трогать вещи Оксаны. Те были разбросаны везде. Кофточки на спинке стула. Журналы на тумбочке. Крем с открытой крышкой на подоконнике. Носки Андрея рядом с кроватью, всегда с правой стороны, как будто он специально их снимал и бросал именно туда.
Нина Ивановна поднимала носки и несла в стирку. Убирала крем, закрывала крышку. Складывала журналы стопкой. Всё это молча.
Оксана выходила к одиннадцати, иногда к двенадцати. Шла на кухню, смотрела в холодильник.
— Снова борщ?
— Борщ, Оксана. Вчера сварила.
— Я не хочу борщ. Ты могла бы спросить, что я хочу.
— Могла бы. Но ты спала, когда я варила.
Оксана закрывала холодильник, делала кофе, уходила к себе. Нина Ивановна стояла у плиты и думала о том, что ещё нужно погладить Андрею рубашки и сходить за хлебом, потому что хлеб кончился, а деньги у неё только до следующей пенсии.
Пенсия была двадцать одна тысяча. Коммуналка забирала восемь. Оставалось тринадцать. На еду, на лекарства, на хозяйство. Андрей иногда давал тысячи три, говорил «на продукты». Этого не хватало.
Нина Ивановна вела тетрадку. Маленькая, в клеточку, с надписью на обложке «Расходы». Туда она записывала всё. Хлеб, молоко, сахар, стиральный порошок. Мясо на котлеты. Таблетки от давления. Раз в месяц подводила итог, видела красную цифру и закрывала тетрадку.
Иногда звонила Зине.
***
Зина жила через два квартала, в такой же пятиэтажке, только более выцветшей. Тоже вдова, тоже одна. Дочка уехала в другой город, звонила по праздникам. Зина жила на пенсию, держала кошку по имени Мотя и ходила на скандинавскую ходьбу по утрам. Говорила, что это лучшее, что она сделала в своей жизни после выхода на пенсию.
Они дружили с завода, оба тридцать лет проработали бухгалтерами в одном цехе. Сидели через стол друг от друга. Зина была громче, острее на язык, смеялась так, что в бухгалтерии оглядывались. Нина Ивановна была тихой. Они дополняли друг друга.
— Нин, ну ты мне расскажи нормально. Как там у тебя?
Они сидели на Зининой кухне. Маленькой, с геранью на подоконнике и старым холодильником, который гудел мирно и привычно.
— Да так же.
— «Так же» это как? Оксана всё командует?
Нина Ивановна взяла чашку двумя руками.
— Зин, не командует. Просто… не замечает. Как мебель.
— Мебель? Ты в своей квартире как мебель?
— Ну, образно.
— Никакого образно! Нина, ты понимаешь, что происходит? Ты у них домработницей работаешь. Бесплатной. Ты готовишь, убираешь, стираешь, за хозяйство платишь, а они тебе говорят, чтоб ты свое радио выключила.
— Зин…
— Что «Зин»? Я правду говорю. И ты сама всё знаешь. Просто не хочешь признавать.
Нина Ивановна молчала. Мотя запрыгнул на стул рядом и уставился желтыми глазами.
— Андрей же сын, — сказала она наконец.
— Сын. И что? Сын не значит, что можно жить на шее у матери и ещё ноги вытирать.
— Он деньги дает иногда.
— Три тысячи из кармана. Нина, я тебя прошу. Он взрослый мужик, тридцать семь лет. У него работа. Пусть снимают квартиру. Или пусть нормально платят за жилье и еду. Это же элементарно, это семейные отношения, а не богадельня.
— Он говорит, копят на своё.
— Копят. А ты пенсию тратишь на их жратву и молчишь.
Нина Ивановна поставила чашку.
— Зин, это же дети.
— Нина. Им нет детей. Им под сорок.
Они помолчали.
— Ты подумай, — сказала Зина. — Просто подумай. Как выгнать сына из квартиры, не поругавшись вконец, ты, может, не знаешь. Я тоже не знаю. Но я знаю, что так дальше нельзя. Ты же не для того сорок лет работала, чтобы в старости быть у них прислугой.
Нина Ивановна уехала домой на автобусе. Смотрела в окно на проплывающие дома, магазины, деревья. Думала о том, что в пятницу надо платить за свет, а у неё на карточке осталось восемьсот рублей.
***
В пятницу Андрей попросил денег.
— Мам, дай тысяч пять. На бензин и парковку за месяц набежало, а зарплата только в понедельник.
Нина Ивановна стояла у плиты, мешала суп.
— Андрюш, у меня самой не густо. Пенсию только через две недели.
— Ну хоть сколько есть. Три тысячи?
Она помешала суп. Потом ещё раз. Выключила огонь.
— Две могу дать. Больше нет.
— Ладно, давай две.
Она пошла в комнату, открыла ящик комода, достала конверт. Деньги она хранила в конверте, подписанном: «На лекарства». Там было две тысячи двести рублей. Она отсчитала две тысячи, отдала.
Андрей взял, кивнул, ушел.
Она вернулась к плите. Суп уже немного остыл.
Вечером Оксана сказала, что суп недосолен.
— Нина, ты вообще пробуешь, когда готовишь? Или так ставишь на стол?
— Я пробовала. Мне казалось, нормально.
— Тебе казалось. А на деле несолено. Можно было досолить уже в тарелке, я понимаю, но хотелось бы нормальной еды.
Андрей сидел рядом, смотрел в телефон.
— Мам, ну ты не обижайся, просто Оксане нужна еда с нормальным вкусом.
— Я не обижаюсь, — сказала Нина Ивановна.
Она ушла в свою комнату. Посидела на краю кровати. На тумбочке стояла фотография Виктора, маленькая, в деревянной рамке. Он смотрел немного прищурившись, как будто против солнца.
— Вить, — сказала она тихо. — Ну и как мне быть?
Виктор на фотографии ничего не отвечал. Смотрел прищурившись.
Нина Ивановна легла, не раздеваясь. Лежала и слушала, как в большой комнате Оксана смотрит что-то на ноутбуке. Слышался смех, чужие голоса. Какое-то шоу.
Она закрыла глаза.
***
В начале ноября Оксана заговорила про диван.
— Нина, этот диван уже разваливается. Пружины торчат, неудобно сидеть. Надо новый.
Нина Ивановна вытирала посуду.
— Диван нормальный. Ему лет десять, но мы его мало используем.
— «Мы». Я его использую каждый день. Я там работаю, у меня созвоны, я должна нормально сидеть.
Нина Ивановна знала, что Оксана «работает на удаленке». Это значило: сидела с ноутбуком на диване, листала что-то, иногда надевала наушники и говорила несколько минут. Иногда вообще не говорила. Что это была за работа и платили ли за неё хоть что-то, Нина Ивановна не знала. Спрашивать не решалась.
— Хороший диван стоит тысяч сорок. Дешевле нормального нет.
— Ну и что? Нина, ты квартиру снимаешь или как? Можно было сдать одну комнату, и уже были бы деньги.
— Кому сдать? Вы здесь живёте.
— Я говорю теоретически. У тебя квартира, это ресурс. Можно было разумно использовать.
— Я разумно использую. Живу.
Оксана поджала губы.
— В общем, я Андрею сказала. Пусть деньги найдет. Или ты помоги.
Нина Ивановна положила полотенце. Полотенце было старое, с вытертыми полосками, она давно хотела купить новое, но не до того было.
— Оксана, у меня пенсия двадцать одна тысяча. После коммуналки остается тринадцать. На еду, лекарства, всё остальное. На диван у меня нет.
— Понятно. Значит, будем сидеть на этом хламе.
Она ушла. Нина Ивановна поставила чайник. Смотрела на синий огонь под конфоркой. Думала: вот так. Живёшь в своей квартире, а тебе говорят, что твои вещи хлам. И диван купи.
Она позвонила Зине.
— Зин, они хотят диван. Новый. Тысяч сорок.
— Ну да. Конечно. Ещё что хотят?
— Пока только диван.
— «Пока», — повторила Зина. — Слышишь своё «пока»? Это не конец. Это начало.
— Зин, что мне делать?
— Нина, я тебе уже говорила. Ты в своей квартире имеешь полное право решать, что покупать, а что нет. Психология отношений в семье такая: если ты не отвечаешь «нет», тебя будут продавливать всё дальше. Скажи: на диван денег нет, точка.
— А они скажут, что я жадничаю.
— Пусть говорят. Жадничаешь. Нина, ты не жадничаешь, ты просто выживаешь на пенсии, пока они едят твою еду и спят в твоей комнате.
Нина Ивановна помолчала.
— Диван я не куплю. Это я решила.
— Вот. Молодец. Первый шаг.
Диван они не купили. Оксана несколько дней демонстративно морщилась, садясь. Говорила Андрею, что у неё теперь болит спина. Андрей говорил маме: «Мам, ну неужели нельзя было войти в положение». Нина Ивановна говорила: «Нельзя. Денег нет». Андрей вздыхал и шёл в большую комнату.
***
Декабрь принес холода и новые расходы. Отопление включили в октябре, но в квартире было прохладно, сквозило из окна в кухне. Нина Ивановна заклеила его на зиму старым способом, бумажными полосками и клейстером. Оксана сказала, что это «дикость» и надо поменять уплотнитель. Нина Ивановна сказала, что поменяет весной.
Перед Новым годом Андрей попросил денег снова. На этот раз семь тысяч.
— Мам, надо закрыть часть кредита. Просрочка будет, проценты набегут.
— Какой кредит?
— Мы брали в прошлом году, на телевизор и холодильник.
Телевизор и холодильник стояли в большой комнате. Большой телевизор с плоским экраном и тихий холодильник с морозильником снизу. Нина Ивановна свой маленький телевизор переставила к себе, в маленькую комнату.
— Семь тысяч у меня нет, Андрюш.
— Мам, там штраф будет. Нам влетит.
— Откуда у меня семь тысяч? Вы хоть понимаете, как я живу?
Андрей потёр лицо.
— Ну продай что-нибудь. У тебя есть золото.
Нина Ивановна остановилась.
Золото. У неё были серьги. Небольшие, в форме капли, с маленьким янтарем посередине. Виктор подарил на двадцать пятую годовщину свадьбы. Они поехали тогда в маленький приморский город, жили в пансионате, гуляли по набережной. Он купил эти серьги в ювелирном ларьке, немного волнуясь, пока она смотрела в другую сторону. Вечером вышел с маленькой коробочкой и сказал: «Носи. Они тебе идут».
Нина Ивановна носила их каждый день до его смерти. Потом надела один раз, на годовщину. Больше не надевала. Просто лежали в коробочке.
— Андрей, — сказала она. — Я не буду продавать серьги.
— Мам, они просто лежат.
— Я знаю, что лежат. Не продам.
Андрей снова потер лицо.
— Ладно. Найду как-нибудь.
Он нашел. Попросил у коллеги. Потом ещё раз попросил у матери пять тысяч. На этот раз она отдала. Потому что деваться было некуда.
Она отдала. Открыла ящик, достала конверт, отсчитала пять тысяч, отдала в руки. Конверт остался почти пустым.
В ту ночь она не спала долго. Лежала, слушала тишину. Думала о пенсии и детях. О том, что ещё осенью хотела купить зимние ботинки, потому что старые уже пропускали воду. Но ботинки так и не купила, ходила в старых, подкладывала сухие стельки.
Думала о том, что в следующем месяце надо платить за телефон, за интернет, за свет. Считала в уме. Опять не сходилось.
Думала о Викторе.
— Вить, — сказала она в темноту. — Ты бы что сделал?
Виктор был человеком молчаливым. Но не слабым. Он бы сказал коротко: «Нина, хватит». И всё. Больше слов не нужно.
Она повернулась на бок. Закрыла глаза.
***
В январе случилась история с сережками.
Закрывать кредит надо было снова. Звонили из банка, Андрей ходил хмурый. Оксана говорила, что нервничает и у неё мигрень. Нина Ивановна варила картошку и слышала, как они в комнате говорят вполголоса. Слова разобрать было нельзя, но тон понятен.
Потом Андрей вышел на кухню.
— Мам, я тебя прошу. Серьги. Там хорошее золото, за них дадут тысяч восемь-десять. Нам очень надо. Мы потом вернём.
Нина Ивановна мешала картошку.
— Не отдам.
— Мам…
— Нет, Андрей.
— Мам, ты понимаешь, что это просто металл? Что папы уже нет? Что серьги тебе не нужны?
Она выключила плиту. Повернулась к нему.
— Они мне нужны.
Он смотрел на неё. Потом отвел взгляд.
— Ладно. Извини.
Он ушёл. Она постояла у плиты, потом пошла в комнату, открыла шкатулку и достала коробочку с серьгами. Открыла. Серьги лежали на бархате. Маленькие, с янтарем.
Она закрыла коробочку. Поставила обратно.
Через два дня, когда Андрей с Оксаной были на каком-то дне рождения, она оделась, вышла на улицу и дошла до ломбарда. Там было тепло и пахло чужой жизнью. Пожилая женщина за стеклом посмотрела на серьги, взвесила, оценила.
— Восемь тысяч.
Нина Ивановна смотрела на серьги в руках женщины.
— Оформляем?
— Нет, — сказала она. — Нет, не оформляем.
Она взяла серьги, сунула в карман пальто и вышла на улицу. Было холодно, ветер дул в лицо. Она шла домой и сжимала коробочку в кулаке.
Нет. Не продаст. Пусть как хотят, пусть что хотят говорят. Это последнее, что есть её. По-настоящему её.
Дома, уже вечером, когда «дети» вернулись, она не сказала ничего. Просто подогрела ужин, поставила на стол и ушла к себе.
***
Февраль. Зина позвонила сама.
— Нина, приходи. Я пирог испекла.
Нина Ивановна пришла. Сидели за маленьким столом, пили чай с яблочным пирогом. Мотя дремал на диване.
— Ты похудела, — сказала Зина.
— Да не похудела.
— Похудела. И под глазами вот тут, — Зина показала на своё лицо. — Устала?
— Устала.
— Нина, я тебе кое-что скажу. Ты можешь обидеться.
— Говори.
— Ты позволяешь им. Понимаешь? Они делают то, что ты позволяешь. Невестка не уважает тебя потому, что ты не требуешь уважения. Сожительство с детьми, особенно вот с такими взрослыми детьми, без правил, это всегда вот так и заканчивается. Один терпит, второй садится.
— Зин, я не хочу скандала.
— А скандала и не надо. Надо разговор. Спокойный, взрослый. Ты хозяйка квартиры. Ты можешь сказать: вот правила. Хотите жить, живите по правилам. Не хотите, съезжайте.
— Они скажут: мама жадная, мама нас выгоняет.
— И пусть говорят. Нина, ты о чём думаешь? О том, что они скажут, или о том, как ты живёшь? Советы пенсионерам все говорят одно: умей сказать нет. Умей обозначить своё. Иначе тебя не увидят.
— Легко говорить.
— Легко. Потому что я со стороны. Но ты, Нина, ты же умная. Ты сорок лет цифры считала. Посчитай сейчас: сколько ты тратишь на них, сколько они тебе возвращают. Посчитай и скажи мне, что это справедливо.
Нина Ивановна молчала.
— Не говорю выгнать прямо сейчас. Говорю: подготовься. Подумай. Реши, что тебе нужно.
— Мне нужен покой.
— Вот именно. Покой. А его у тебя сейчас есть?
Нина Ивановна взяла ещё кусок пирога. Яблоки были кисловатые, как она любила.
— Нет.
— Вот.
***
Март принес капель и объявление Оксаны о том, что к ней на день рождения придут гости.
— Нина, двадцать третьего у меня день рождения. Я позвала несколько человек. Придут Кристина с Димой и Света. Нужен нормальный стол. Мясо, салатик, что-нибудь горячее. Торт я куплю сама.
Нина Ивановна стояла у окна и смотрела на двор. Там таял сугроб у качелей.
— Сколько человек?
— Пять с нами.
— Хорошо. Что хочешь?
— Запечённую свинину. Нормально, не пересушенную. Оливье. И что-нибудь ещё по-своему, ты же хорошо готовишь, вроде.
Это «вроде» Нина Ивановна запомнила.
— Хорошо, приготовлю.
— И, Нина, стол накрой нормально. Не как обычно. Скатерть достань, ту белую.
— У меня нет белой скатерти.
— Как нет?
— Была, испортилась. Есть в клеточку.
Оксана помолчала.
— Ладно. В клеточку. Только постирай и погладь нормально.
Нина Ивановна постирала скатерть, погладила. Купила свинины, морковки, картошки, яиц. Деньги считала в магазине у кассы. Нехватало на консервированный горошек, взяла замороженный. Взяла лавровый лист, взяла чеснок. Сдача осталась мелочью.
Двадцать второго она варила яйца, резала овощи, мариновала мясо в специях. Стояла на кухне до позднего вечера. Ноги к десяти часам уже не просто болели, они горели. Она облокотилась о край плиты и посмотрела на свои руки. Руки были красные от воды, со вздутыми венами.
Думала: вот я стою и готовлю к чужому дню рождения. Своего мужа нет. Дочки нет, была бы дочка, позвонила бы. Сын есть, но где он сейчас? В большой комнате смотрит телевизор.
Мяса нарезала кусками, завернула в фольгу, убрала в холодильник. Оливье до утра, пусть настоится.
Легла в двенадцатом часу. Спина не давала лежать спокойно. Перевернулась на бок.
— Вить, — сказала она. — Смотри, как оно.
***
Двадцать третьего пришли гости.
Кристина была лет тридцати, высокая, в узком платье и с громким смехом. Дима был её мужем, или не мужем, Нина Ивановна не поняла, но приехал с ней. Света пришла одна, с бутылкой игристого и с длинными ногтями. Все трое говорили быстро, громко, перебивали друг друга.
Нина Ивановна накрыла стол. Скатерть в клеточку, тарелки, приборы. Свинина получилась хорошая, мягкая, с румяной корочкой. Оливье с горошком. Маринованные огурцы из прошлогодних заготовок, оставались две банки.
Гости сели. Оксана разлила игристое.
— Нина, а ты чего стоишь? Садись, — сказала Оксана. Тон был такой, каким говорят официанту: «Принесите ещё хлеба».
Нина Ивановна села с края, рядом с Андреем.
Разговор шёл чужой. Кристина говорила про какую-то поездку на море, про отель, где плохо убирали. Света рассказывала про мужчину, с которым встречалась. Дима молчал и ел.
Нина Ивановна налила себе немного игристого, пригубила. Игристое было сладкое, она не любила сладкое.
— Оксан, мясо хорошее, — сказала Кристина.
— Да, свекровь готовила, — ответила Оксана, как будто это само собой разумелось.
— Повезло тебе, — сказала Кристина и засмеялась.
Нина Ивановна смотрела в тарелку.
Потом Оксана подняла бокал.
— Ну, девочки, за меня!
Выпили. Свет в люстре был яркий, играла музыка из телефона. Кто-то из гостей попросил потише, потом снова погромче.
Нина Ивановна вставала раз, принесла хлеб, потому что забыла поставить на стол. Вставала второй раз, убрала пустую тарелку, принесла чистую. Третий раз встала, потому что нужна была ещё вилка.
Она ходила между столом и кухней и чувствовала себя официанткой. Не гостьей на дне рождения в собственной квартире. Официанткой.
Торт принесла Оксана, как и обещала. Белый, с розами из крема. Нина Ивановна поставила свечи, зажгла. Пели. Оксана задула свечи, смеялась.
Нина Ивановна нарезала торт.
— Нина, у тебя нет формы для нарезки? Неровно режешь.
— Нет формы.
— Надо было купить. Такие мелочи и портят впечатление.
Кристина улыбнулась.
Нина Ивановна положила нож. Взяла нарезанный кусок, поставила перед Кристиной.
Потом Оксана посмотрела на неё. Взгляд был из тех, которые бывают у людей, когда они думают, что никто не смотрит, и чуть расслабляются, позволяя себе то, что обычно прячут.
— Нина, — сказала Оксана, — ну что за тряпка у тебя на плечах?
За столом стало тише.
— Это кофта.
— Кофта. Ей лет двадцать. Ты понимаешь, что ты в ней похожа на уборщицу из ЖЭКа? У нас гости. Могла бы одеться нормально, не позорить нас.
Нина Ивановна посмотрела вниз. Кофта была серая, с маленькими пуговицами, немного вытянутая на локтях. Да, старая. Она надела её потому, что жалела хорошую, пока готовила.
— И мясо, кстати, — продолжила Оксана, уже с чуть бо́льшей легкостью, как будто начав, она уже не могла остановиться. — Мясо сегодня жестковатое. Я же говорила: маринуй дольше. Ты всегда торопишься. Продукты только зря перевела.
Кристина смотрела в бокал.
Дима жевал.
Света чуть улыбнулась, потом убрала улыбку.
Андрей смотрел в стол.
Нина Ивановна сидела и чувствовала, как что-то в ней сначала сжалось, маленькое и горячее, а потом раскрылось. Медленно, как раскрывается ладонь.
Она встала.
Не резко. Просто встала, отодвинув стул. Взяла свою тарелку, поставила на край стола.
— Оксана, мясо мягкое. И кофта моя. Приятного аппетита.
Она ушла на кухню.
***
На кухне она поставила чайник. Стояла и смотрела на синий огонь. Слышала из комнаты разговор, смех, снова разговор. Голос Оксаны, потом Кристины. Потом снова музыка.
Андрей пришел через пять минут.
— Мам, ну ты не обижайся. Оксана просто выпила немного.
— Я не обижаюсь.
— Ну и хорошо. Иди за стол, зачем тут сидеть.
— Нет, Андрей. Не пойду.
Он помолчал.
— Мам…
— Иди к гостям.
Он постоял немного и ушёл.
Нина Ивановна выключила чайник, не заварив чай. Прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Не на ключ, просто закрыла.
Взяла фотографию Виктора. Долго смотрела.
Потом она легла и лежала, слушая, как в большой комнате расходятся гости. Как хлопнула входная дверь. Потом ещё раз. Как Оксана смеялась, провожая. Как прошелестела в коридоре.
Потом стало тихо.
Нина Ивановна лежала в темноте и думала. Думала долго, очень долго, перебирая всё. Диван. Пять тысяч. Ботинки, которые пропускают воду. Серьги в коробочке. Тряпка на плечах. Уборщица из ЖЭКа.
Потом перестала думать. Просто лежала.
Потом встала, включила маленькую лампу на тумбочке, взяла тетрадку в клеточку. Не ту, с расходами. Другую, чистую, она хранила в ящике на всякий случай.
Она открыла её и написала вверху страницы: «Что я хочу».
И начала писать.
***
Утром, когда Андрей пил кофе перед работой, Нина Ивановна вышла на кухню в халате и тапках. Налила себе чай. Встала у окна.
— Андрей.
— Да, мам.
— Мне нужно с тобой поговорить. Сегодня вечером. Серьезно поговорить.
Он посмотрел на неё поверх кружки.
— Ладно. Вечером.
— Только вы вдвоём. Ты и Оксана.
Он нахмурился.
— Что случилось?
— Вечером.
Он ушёл. Нина Ивановна выпила чай, вымыла кружку, поставила на место. Потом оделась, взяла кошелёк и пошла в магазин. Купила хлеб, молоко, немного масла. Шла обратно медленно, по подтаявшему тротуару. Воздух пах весной и талым снегом.
Она думала о том, что давно не замечала, что воздух может так пахнуть.
***
Вечером они сели на кухне. Андрей и Оксана напротив. Нина Ивановна у окна.
Оксана пришла с видом человека, который уже заранее обижен. Скрестила руки. Смотрела в сторону.
Нина Ивановна подождала, пока все сядут. Потом сказала ровно:
— Я хочу вам сказать кое-что. Прошу выслушать.
— Слушаем, — сказал Андрей.
— Вы живёте здесь два года. Без оплаты. Я готовлю, убираю, стираю. Оплачиваю большую часть коммуналки и продукты. Я давала вам деньги несколько раз, когда просили. Серьёзных денег, не мелочь.
Оксана открыла рот.
— Оксана, подожди, — сказал Андрей.
— Пусть говорит.
— Я говорю, — продолжила Нина Ивановна. — Я делала это потому, что это мой сын. И потому что я привыкла: надо помочь, надо потерпеть, в семье должен быть мир. Но мира нет. Есть только то, что я молчу и терплю, а вы привыкли, что я молчу и терплю.
— Мам…
— Андрей, я не всё сказала. Вчера за столом Оксана назвала мою одежду тряпкой. В присутствии чужих людей. Сказала, что я порчу продукты. Что я позорю их.
Оксана подняла подбородок.
— Я сказала правду.
— Это моя квартира, — сказала Нина Ивановна. — Это мой стол. Моя кофта. Я не позорю никого в своей квартире. Ты здесь гость. Точнее, жилец без договора.
— Вот как заговорила, — сказала Оксана и покачала головой.
— Оксана, — сказал Андрей. — Помолчи.
Оксана удивилась. Нина Ивановна тоже немного удивилась, но виду не подала.
— Я приняла решение, — сказала она. — С первого апреля вы начинаете платить за жильё. Десять тысяч в месяц плюс половина коммуналки. Или ищете другое жильё. Неделю на решение.
За столом стало тихо.
Оксана смотрела на неё.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Андрей, скажи ей.
Андрей смотрел в стол. Потом поднял голову.
— Мам, это неожиданно. Нам нужно подумать.
— Думайте. Неделя.
Нина Ивановна встала, взяла свою кружку и ушла в комнату.
***
Неделю в квартире было напряжённо. Оксана демонстративно молчала. Ходила мимо, не здоровалась. Андрей один раз подошёл к маме:
— Мам, давай поговорим нормально. Десять тысяч это много.
— Средняя стоимость комнаты в нашем районе, — сказала Нина Ивановна. — Даже меньше. Посмотри объявления.
— Но это же мы, не чужие.
— Да, не чужие. Поэтому десять, а не четырнадцать.
Он ушёл.
Ещё через два дня он пришёл снова.
— Мам, мы поговорили с Оксаной. Мы не можем платить десять тысяч. У нас кредит, у нас расходы.
— Понимаю.
— Значит, придётся искать другое.
— Я понимаю.
Он смотрел на неё. Ждал, наверное, что она скажет: «Ладно, не надо, живите так». Привык, что она всегда говорит «ладно».
— Хорошо, мам. Раз так.
В голосе была обида. Лёгкая, но слышная.
Нина Ивановна повернулась к плите.
***
Они нашли квартиру за неделю. Однокомнатную, в дальнем районе. Дороже, чем десять тысяч, как потом узнала Нина Ивановна. Но у Оксаны был принцип: не сдаваться.
Собирались четыре дня.
Оксана носила вещи молча, с каменным лицом. Складывала в большие полиэтиленовые пакеты и в коробки, которые принёс Андрей. Коробки были из-под техники, старые, с надписями на боках.
Нина Ивановна в это время была в основном на кухне или у себя. Она не помогала собираться. Просто не мешала.
Однажды Оксана прошла мимо неё в коридоре, держа в руках стопку журналов.
— Надеюсь, ты довольна, — сказала Оксана.
— Оксана, я тебя ни в чём не обвиняю.
— Конечно, не обвиняешь. Ты просто выгоняешь нас на улицу.
— Я предложила вам платить за жильё. Это не улица.
Оксана ушла.
В последний день Андрей стоял у двери с сумкой.
— Мам, я позвоню.
— Позвони.
— Ты… ты понимаешь, что мы так просто не помиримся?
Нина Ивановна стояла в дверях кухни, в халате и тапках.
— Я понимаю.
— Хорошо. — Он взял сумку. — Пока.
— Пока, Андрюша.
Она сказала его полное детское имя. Почти случайно. Он остановился на секунду, обернулся. Посмотрел на неё. Потом повернулся и вышел.
Дверь закрылась.
Нина Ивановна постояла в коридоре. Тишина была такая, что слышно было капанье из крана. Всё та же прокладка. Надо было поменять ещё осенью.
Она прошла в большую комнату.
Комната была почти пустой. На стенах остались светлые прямоугольники там, где висели их картины и зеркало. На полу след от тумбочки. В углу забытый носок.
Нина Ивановна подняла носок. Посмотрела на него. Выбросила в ведро.
Открыла окно. Снаружи дул апрельский ветер. Пахло землёй и прошлогодними листьями.
Она стояла у окна и смотрела на двор. Качели. Лавочка. Старая яблоня, которая уже зеленела.
Потом пошла на кухню и поставила чайник.
***
Зина пришла на следующий день, принесла пироги с рисом.
— Ну, как ты?
— Нормально.
— Правда нормально?
— Правда, Зин.
Они сидели в большой комнате. Нина Ивановна поставила туда свое кресло и маленький столик. Окно открыто. Ветер шевелил занавеску.
— Тихо, — сказала Зина.
— Да.
— Хорошо?
Нина Ивановна подумала.
— По-разному. Тихо, это да. Но странно как-то. Непривычно.
— Привыкнешь. Я когда Витька выгнала, полгода привыкала. Потом думала: и чего раньше не выгнала.
Нина Ивановна усмехнулась.
— Нет, не то. Зин, я же не выгнала. Я просто сказала: платите или ищите другое. Это нормально. Это же… это нормальные условия?
— Конечно, нормальные! Нина, ты не выгнала, ты обозначила границы. Знаешь, как это называется? Умение сказать нет родственникам. Это самое трудное.
— Трудно было, да.
— Андрей звонил?
— Нет ещё.
Зина взяла пирог.
— Позвонит. Может, не сразу. Может, через месяц. Но позвонит, потому что ты мама. Это не стирается.
— Хотелось бы.
— Позвонит, Нина. Ему просто сейчас неловко. Он же понимает, что был неправ. Просто не может признать.
Нина Ивановна смотрела на занавеску.
— Зин, я когда серьги в ломбард носила, ты же знаешь эту историю.
— Знаю.
— Я тогда почти продала. Почти. Рука уже… и я не смогла.
— Правильно.
— Я думала потом: зачем держусь за серьги? Виктора нет. Серьги это просто металл, как Андрей сказал.
— Нет.
— Нет. Я тоже думаю, что нет. Это не металл. Это… ну, помнишь, как мы с Витей в том пансионате были?
— Помню. Ты рассказывала.
— Вот. Это оттуда. Не металл.
Зина кивнула. Помолчала.
— Нина, ты сделала правильно. Всё правильно. И с серьгами, и с квартирой. Жизнь на пенсии, она такая: надо самой за себя. Больше некому.
— Грустно как-то говоришь.
— Реалистично. Зато честно.
Они допили чай. Зина ушла. Нина Ивановна вымыла посуду, вытерла стол. Постояла у окна ещё немного. Потом включила радио. Тихо, но слышно. Диктор читал погоду.
Она не выключила.
***
В мае она сдала комнату.
Объявление повесила на доске у подъезда и на сайте объявлений, Зина помогла с сайтом. Позвонили несколько человек. Приходила молодая семья с маленьким ребёнком, нет, с ребёнком не хотела. Приходил студент, показался хорошим, но курил. Потом позвонила женщина.
— Здравствуйте, я по объявлению. Меня зовут Люба. Мне пятьдесят три года, работаю медсестрой, тихая, некурящая, без животных. Хозяйку не беспокою.
Нина Ивановна сказала: приходите, посмотрите.
Люба пришла. Небольшая, плотная, с добрым усталым лицом. Посмотрела комнату, посмотрела кухню, посмотрела ванную. Спросила про интернет и отопление. Потом спросила: «Вы одна живёте?»
— Одна, — сказала Нина Ивановна.
— И я одна. Дочка замужем, живёт в другом городе.
Они посмотрели друг на друга.
— Двенадцать тысяч, половина коммуналки, — сказала Нина Ивановна. — Приходите, уходите когда хотите, кухня общая.
— Устраивает.
Люба въехала первого июня.
***
К лету всё устоялось как-то само собой. Люба была тихой. Уходила рано, возвращалась вечером. По выходным готовила что-то своё, иногда угощала Нину Ивановну. Как-то принесла кастрюлю с тушёными грибами.
— Попробуйте. Я сама собирала ещё в прошлом году, сушила.
Нина Ивановна попробовала.
— Вкусно.
— Вот, — сказала Люба и улыбнулась.
Они иногда пили чай вдвоём на кухне вечерами. Говорили о всяком. О погоде, о ценах в магазине, о сериале, который Люба смотрела по вечерам. Нина Ивановна не навязывалась. Но когда Люба сама заходила на кухню с чашкой и говорила: «Нина Ивановна, вы чай не заварите?»она не отказывала.
Однажды вечером, в начале июля, они сидели на кухне. За окном было светло. Воробьи ссорились на ветке.
— Нина Ивановна, у вас был сын здесь? Вы говорили.
— Был. Уехал.
— Давно?
— В апреле.
— Заходит?
Нина Ивановна помешала чай.
— Нет. Звонил один раз.
Один раз Андрей позвонил в мае. Коротко, голосом человека, который ещё не решил, обижаться ему или нет.
— Мам, как ты там?
— Нормально. Ты как?
— Нормально. Переехали, привыкаем.
— Хорошо.
— Ладно. Пока.
— Пока.
Вот и весь разговор.
— Ну и как? — спросила Люба осторожно.
— Ну и как, — повторила Нина Ивановна. — Живём.
Люба кивнула, не стала расспрашивать.
***
В середине июля позвонила Зина.
— Нина! Ты как?
— Зина, привет. Нормально.
— Расскажи нормально. Давно не виделись.
— Давно. Заходи в выходные.
— Зайду. Слушай, я тут книжку читала. Про психологию отношений в семье. Умные всё пишут, что проблемы с невесткой, это часто проблема не двух женщин, а системная. Понимаешь? Система такая выстраивается, что кто-то всегда оказывается внизу.
— И я оказалась.
— Ты позволила. Но потом перестала позволять. Это важно.
— Зин, ты знаешь, что я думала недавно? Я думала: ведь я же видела всё с самого начала. Когда они переехали. Я видела, как Оксана смотрит. Как Андрей молчит. Я всё видела и решила: ничего, перетерплю, зато вместе.
— Вместе. Вот это слово. «Вместе» для тебя означало что-то одно, для них другое.
— Да. Для меня вместе это значило: семья, помогаем друг другу. А для них это значило: мама поможет, мама потерпит, мама никуда не денется.
— Именно.
— Это больно, Зин. Не злость, а вот такое.
— Знаю.
— Я не жалею. Что сделала. Не жалею. Просто.
— Просто больно.
— Просто больно, да.
Они помолчали.
— Нина, а Люба как?
— Хорошая женщина. Тихая. Мне с ней спокойно.
— Вот видишь.
— Вижу.
— Нина, ты знаешь, я думала о тебе. О том, что ты сделала. Ты же сколько лет терпела? Два года у тебя они жили.
— Два.
— Два года ты вставала в шесть, готовила, убирала, тратила пенсию, молчала. Два года. А потом в один момент что-то изменилось. Что изменилось, ты можешь сказать?
Нина Ивановна подумала.
— Серьги, — сказала она. — Когда он попросил серьги. Когда я пошла в ломбард и почти…
Она замолчала.
— Вот, — сказала Зина тихо. — Вот где был предел. Не диван. Не деньги. Серьги.
— Да. Там я поняла, что если продам, то продам не серьги. Там другое продам. Себя, что ли. Остаток.
— Правильно поняла.
— Нет, ну и деньги, конечно. И устала. Всё сразу.
— Конечно, всё сразу. Так и бывает. Копится, копится, а потом одна капля.
— Серьги.
— Серьги.
Нина Ивановна посмотрела на тумбочку. Коробочка стояла там. Маленькая, деревянная.
— Зин, я их надела на прошлой неделе. Первый раз за долгое время.
— Куда ходила?
— Никуда. Просто надела. Дома. Встала утром, надела серьги, нашла нормальное платье и так весь день ходила.
Зина засмеялась.
— Вот это правильно.
— Смешно, да. Но мне было хорошо.
— Не смешно. Нина, это и есть то самое. Когда человек для себя делает. Просто потому что хочет. Не потому что кто-то пришёл.
— Я сварила себе нормального кофе. Купила нормальный, дорогой. Раньше брала самый дешёвый, потому что на дорогой жалко, деньги на другое.
— А теперь?
— А теперь купила себе. И сидела пила. С сережками.
Зина снова засмеялась, и в этот раз Нина Ивановна засмеялась тоже. Тихо, но по-настоящему.
***
В конце июля Андрей позвонил снова.
На этот раз голос был другой. Менее деревянный.
— Мам, привет.
— Привет, Андрюш.
— Как ты?
— Хорошо. Люба квартирантка живёт, хорошая женщина. Спокойно у меня.
— Я слышал, ты комнату сдала.
— Сдала.
Он помолчал.
— Мам, я хотел… я хотел сказать. Ты прости меня. Я знаю, что был неправ. Что давал тебе меньше, чем брал. Что не защищал тебя от Оксаны, когда надо было. Я понимаю.
Нина Ивановна сидела у окна. На улице шумели дети во дворе. Тот знакомый звук: лето, детские голоса, качели.
— Понимаю, слышишь меня?
— Слышу, Андрей.
— Ну и… ну как ты? Правда как?
— Правда хорошо. Немного странно было первое время. Но сейчас хорошо.
— Я рад.
Она не знала, что ответить на это. Молчала.
— Мам, можно приехать? Не жить, просто приехать. Повидаться.
— Можно.
— Оксана не приедет, если что. Она… мы сейчас не очень. У нас разговоры были.
— Это ваши дела, Андрей.
— Я знаю. Просто говорю.
— Приезжай в воскресенье. Обед сварю.
— Хорошо. Мам.
— Что?
— Спасибо. Что не сказала мне то, что я заслуживал.
Нина Ивановна помолчала.
— Ты мой сын, Андрюша. Это ничего не меняет. Но кое-что всё-таки меняет.
— Я понял, мам.
— Ну и хорошо. В воскресенье в двенадцать.
— В двенадцать. Пока, мам.
— Пока.
Она положила телефон.
Долго смотрела на двор.
Дети съехали с горки, кричали что-то. Яблоня стояла зелёная и густая. На лавочке сидел кто-то из соседей.
Нина Ивановна встала. Прошла в кухню. Открыла холодильник, посмотрела что есть. Решила сделать котлеты. Андрей всегда любил котлеты с гречкой. Ещё можно сделать салат с огурцом, в июле огурцы дешёвые.
Она достала мясо. Поставила на стол. Взяла доску.
Руки работали привычно. Луковица. Нож. Запах был домашний, тёплый. Солнце падало на кухонный стол через занавеску.
Нина Ивановна фаршировала котлеты и думала о том, что воскресенье это ещё четыре дня. Четыре дня своей тишины, своего утреннего чая, своего радио с шансоном, если хочется. Своих серёжек в коробочке, которые никуда не денутся.
А в воскресенье приедет сын.
Это не счастье и не горе. Это жизнь. Такая, какая есть. Немного усталая, с больными коленями и со старой кофтой в шкафу, которую она, пожалуй, всё-таки выбросит. Купит новую. Себе. Потому что можно.
***
Поздно вечером она позвонила Зине.
— Зин, Андрей звонил.
— Да ты что! И как?
— Приедет в воскресенье. Попросил прощения.
Зина помолчала.
— Вот это да. Нина.
— Я ему сказала: приезжай, котлеты сварю.
— Правильно. Как себя чувствуешь?
Нина Ивановна сидела у окна. На улице было уже темно, фонари светили оранжево. Где-то вдалеке шумела машина.
— Как я себя чувствую. Хорошо, Зин. Странно, что хорошо, но хорошо.
— Не странно. Нина, ты сделала трудное дело. Самое трудное это не когда скандал, а когда вот так. Спокойно, без крика, но твёрдо. Это труднее всего.
— Мне было страшно.
— Конечно страшно. Это же сын.
— Я боялась, что потеряю его совсем.
— А получилось что?
— Получилось, что он позвонил.
— Вот именно. Нина, знаешь, что я думаю? Что дети, даже взрослые, они уважают тех, кто держит себя. Кто себя не теряет. Андрей тебя увидел. По-настоящему увидел. Может, первый раз за долгое время.
— Может.
— Ты не сдалась.
— Нет.
— Ни разу не сдалась.
— Ну, с серьгами почти.
— Но не сдалась же.
Нина Ивановна усмехнулась.
— Не сдалась.
— Вот. Молодец, Нина Ивановна.
— Молодец, Зина Михайловна.
Они засмеялись вместе, двое немолодых женщин, каждая у своего окна, в своей тишине.
— Спокойной ночи, Зин.
— Спокойной ночи, Нина. И завтра купи себе нормальные ботинки. Ты говорила, что старые пропускают.
— Куплю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она положила трубку. Встала. Подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя. Немолодое лицо. Морщины вокруг глаз. Волосы седые, аккуратно зачёсанные.
Потом пошла к тумбочке, открыла коробочку, надела серьги. Просто так.
Посмотрела в зеркало снова.
Маленький янтарь поймал свет лампы.
Нина Ивановна погасила свет и легла спать.
