Торт ещё стоял нетронутый. Свечи на нём догорели, оставили чёрные точки в белой глазури. Гости, человек двадцать родни и друзей, сидели за длинным столом в нашем саду, полные, довольные, смеющиеся. Маме только что вручили подарки. Красивый шёлковый платок от меня, сертификат в спа-салон от брата, вазу от тётки, картину от соседки.
Мама улыбалась, разворачивая каждую упаковку, гладила ткань, восхищалась. Я сидела рядом, держа её за руку. Ей исполнилось шестьдесят. Она выглядела счастливой.
И тогда поднялась Ирина. Моя старшая сестра. Она отложила вилку, постучала ножом по бокалу. Звон заставил всех замолчать.
— Мама, дорогая. Я тоже приготовила тебе подарок, — начала она театральным, чуть слышным голосом. Все повернулись к ней. Ирина любила быть в центре. — Но, знаешь, я подумала. Ты человек практичный. Зачем тебе ещё одна безделушка, которая будет пылиться на полке? Зачем ещё один платок? У тебя их и так штук десять.
Она обвела стол взглядом, задержавшись на мне. В её глазах я увидела знакомый холодный огонёк.
— Поэтому я решила поступить разумно. Подарок на годовщина я возьму деньгами. Ты же не против, мама? Пусть это будут не просто деньги, а вклад в твоё будущее. Двадцать тысяч рублей. Настоящий, полезный подарок.
Она достала из сумочки конверт, положила его перед мамой. Толстый, белый. И села, с довольным видом оглядывая гостей.
В саду повисла тишина. Только стрекотали кузнечики где-то в траве. Все смотрели то на Ирину, то на маму, то на меня. Я почувствовала, как рука матери в моей ладони стала холодной. На её лице застыла улыбка, но глаза стали пустыми. Она смотрела на конверт, как на что-то неприличное.
Я отпустила её руку и медленно встала. Стол был между мной и Ириной.
— Ты чего встала? — спросила Ирина, поднимая бровь. — Обиделась, что твой платок оказался «безделушкой»?
— Нет, — сказала я тихо, но так, чтобы все слышали. — Я просто хочу внести ясность. Ты говоришь, это подарок маме?
— А что ещё? — она фыркнула.
— Тогда почему на конверте написано «В счёт долга»? И почему сумма — ровно половина от тех сорока тысяч, которые ты занимала у мамы в марте на ремонт кухни?
Я видела, как побледнела даже её густая тональная основа. Она машинально потянулась к конверту, чтобы перевернуть его, но было поздно. Несколько гостей, сидевших ближе, уже разглядели надпись.
Мама закрыла глаза.
Мы с Ириной никогда не были близки. Разница в пять лет в детстве — это пропасть. Пока я играла в куклы, она уже красила губы и сбегала на дискотеки. Родители её баловали — первая, красивая, боевая. Меня воспитывали в её тени — будь скромной, не высовывайся, учись на примере сестры.
Пример был так себе. Ирина провалила вуз, устроилась менеджером по продажам, трижды выходила замуж. Всегда — с размахом и долгами. Я же тихо закончила педагогический, вышла замуж за первого и единственного, работала в школе. Мы с мужем Сергеем жили скромно, но своей квартирой и без кредитов.
Ирина жила по принципу «мир должен». И наши родители были частью этого мира. Отец умер шесть лет назад, оставив маме небольшую пенсию и этот дом. И с тех пор Ирина считала мамин кошелёк своим запасным аэродромом.
Всё началось с мелочей. «Мама, одолжи тысячу, до зарплаты». Потом пять. Потом «нужны на лекарства, отдачу с зарплаты». Мама не могла отказать. Она говорила мне — «она же одна, несчастная, жизнь не сложилась».
Я спорила.
— Она не несчастная, мама. Она просто безответственная. У неё зарплата больше моей, но она всё спускает на салоны и шмотки.
— Не суди, — вздыхала мать. Ты не знаешь, каково это, быть одной.
Я замолкала. Потому что знала. Знать и жить — разные вещи.
Потом случился «ремонт». Ирина объявила, что покупает новостройку и ей срочно нужны деньги на отделку. Сто тысяч. У мамы таких денег не было. Она пришла ко мне.
— Анечка, помоги. Дай ей в долг. Она отдаст. Я ручаюсь.
Я не хотела. Но мама смотрела на меня умоляюще. Я сдалась. Мы с Сергеем дали сорок тысяч. Деньги, отложенные на новую машину. Ирина подписала расписку. Срок — полгода.
Через полгода она сделала большие глаза.
— Ой, вы чего, как дети малые! Родная сестра! Я же отдам! Просто сейчас туго, кризис.
Кризис длился два года. За это время она съездила в Турцию, купила новую шубу и взяла у матери ещё сорок тысяч — уже на «срочную операцию» (которая, как выяснилось, была увеличением губ). Те деньги тоже висели в воздухе.
А потом мама заболела. Не смертельно, но потребовались дорогие лекарства, процедуры. Её пенсии не хватало. Я подрабатывала репетиторством, мы с Сергеем помогали. Ирине я позвонила первая.
— Ира, маме нужны деньги на лечение. Хотя бы часть долга верни. Хоть наши сорок тысяч.
Она взорвалась.
— Вы с мамой что, сговорились? Прессуете меня в трудную минуту? У меня ипотека! У меня жизнь! Свои проблемы решайте сами!
Она положила трубку. Больше я ей не звонила. Но мама знала. Она молча страдала, чувствуя себя виноватой передо мной.
Когда мы начали готовить праздничная дата, Ирина вдруг проявила невиданную активность. Звонила маме каждый день, спрашивала о меню, о гостях, предлагала помощь. Мама повеселела.
— Видишь, — говорила она мне. — Она смягчилась. Может, хочет помириться.
Я не верила, но надеялась. Может, правда. Может, совесть проснулась. Может, на юбилее она публично извинится и вернёт хоть часть. Мы же семья.
Я вложила в подготовку всю душу. Украсила дом, приготовила мамин любитый торт, заказала тот самый шёлковый платок — дорогой, красивый, о котором мама когда-то мечтала. Я хотела, чтобы этот день стал для неё тёплым воспоминанием. Чтобы она почувствовала себя любимой.
Ирина приехала за час до гостей. Без помощи, зато с огромным букетом и бутылкой шампанского. Она весело болтала, целовала маму, делала селфи для инстаграма. Казалось, всё идёт хорошо.
Тост Ирины был как удар под дых. Она не просто отказалась от подарка. Она унизила мой подарок, унизила саму идею дарить что-то с душой. Она выставила себя практичной и умной, а всех остальных — сентиментальными дураками. И все гости это видели.
Но когда я разглядела надпись на конверте, мир перевернулся. Это была не наглость. Это была жестокость, расчётливая и циничная. Она не дарила деньги. Она «дарила» возврат части долга. Причём не моего, а маминого. И делала это при всех, чтобы поставить маму в положение вечного просителя, а себя — в положение благодетеля, который «даже долги прощает».
Мама открыла глаза. Они были мокрыми, но слёзы не текли.
— Ира… это правда? — спросила она тихо.
— Что правда? — Ирина вскочила, её лицо исказилось злобой. — Что я должна тебе деньги? Да! Должна! И что? Ты что, собиралась при всех меня выставлять? Вот она, она ткнула пальцем в мою сторону,, твоя любимая дочка всё и спланировала! Подстроила! Чтобы меня опозорить!
Гости замерли. Некоторые смотрели в тарелки, другие — с ужасом и интересом на нас.
— Я ничего не планировала, — сказала я. Голос звучал ровно, чётко. — Я просто спросила. Если это подарок, то почему на конверте отметка о долге? Объясни всем.
— А тебе какое дело? Это между мной и мамой!
— Мне дело, потому что ты должна не только маме. Ты должна мне. Сорок тысяч. Три года. И мамин долг — это тоже мои деньги, короче. Потому что, когда тебе нужны были лекарства, мама, я их покупала. А ты в это время делала себе новые губы.
В саду кто-то ахнул. Ирина побледнела ещё сильнее.
— Врёшь! Всё врёшь! — закричала она. — Мама, ты ей веришь? Она просто меня ненавидит!
Мама медленно поднялась. Она была маленькой, хрупкой рядом с высокой Ириной. Она посмотрела на дочь, потом на конверт.
— Уйди, Ира, — тихо сказала мама. — Просто уйди с моего дня рождения.
Ирина стояла, не двигаясь. Её лицо было маской ярости и неверия. Она ждала, что мама, как всегда, сдастся, пожалеет её, скажет «не надо ссориться».
Но мама молчала. Она просто смотрела на неё. И в этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Была усталость. Бесконечная усталость.
— Хорошо! — выкрикнула Ирина, хватая свою сумку. — Хорошо! Я уйду! Вы все тут… вы все против меня! Вы все за неё! — она указала на меня. — Никогда больше ко мне не приходите! Никогда!
Она развернулась и пошла к калитке, громко хлопнув ею. В саду наступила тишина. Гости переглядывались, не зная, что сказать.
Тогда поднялся дядя Коля, брат отца. Он был молчаливым, уважаемым человеком.
— Ну что, сестрёнка, — сказал он маме, обнимая её за плечи. — Не робей. годовщина есть круглая дата. Давайте выпьем за тебя. За твоё здоровье и за твою мудрость. Видно же, кого ты правильно воспитала.
И он поднял бокал. Остальные, с облегчением, подхватили. Тосты потекли снова. Музыка заиграла тише. Мама села, я обняла её за плечи. Она дрожала, как в лихорадке.
— Всё, мама, — прошептала я ей на ухо. — Всё кончилось.
Она кивнула и крепко сжала мою руку.
Гости разъехались поздно. Мы с Сергеем остались, чтобы помочь убраться. Мама сидела на кухне, смотрела в окно.
— Я знала, — сказала она вдруг. — Я всегда знала, какая она. Но думала — родная кровь. Исправится.
— Не исправляется, мама. Люди не меняются. Они просто показывают себя.
— А ты… ты не бойся быть жёсткой. Ты сегодня была права. Спасибо, что вступилась. Не за меня. За правду.
Это было главной наградой. Не поражение Ирины, а это признание матери. Её усталое, но ясное понимание. Её благодарность не за подарок, а за защиту.
Через неделю мама пришла к нам с папкой. В ней были все её финансовые документы, сберкнижка, договор на дом.
— Перепиши дом на себя, — сказала она. — Пока я жива. Чтобы потом не было вопросов.
— Мама, не надо…
— Надо. Я решила. Ирина своего не оставит. Она придёт, когда узнает, что я больна по-настоящему. Или когда мне будет совсем плохо. Чтобы выжать из меня последнее. Я не хочу, чтобы после моей смерти ты судилась с ней из-за этих стен. Это твой дом. Ты его заслужила.
Я поплакала, но согласилась. Мы оформили дарственную. Дом теперь был мой. Но мы договорились — мама живёт здесь всегда. А я буду заботиться о ней. Не из чувства долга, а потому что хочу.
Ирина, как и предсказывала мама, объявилась через месяц. Она позвонила матери, голос сладкий, как сироп.
— Мамочка, я так скучаю. Я осознала, как была неправа. Давай помиримся. Я приеду?
Мама молча слушала, потом сказала ровно — «Нет, Ира. Не приезжай». И положила трубку.
Тогда Ирина приехала без предупреждения. Я была у мамы, мы сажали осенние луковицы. Увидев её машину, мама вздохнула.
— Иди в дом. Я сама.
— Нет, мама. Я останусь.
Ирина вышла из машины, без подарков, с напряжённым лицом.
— Мам, нам нужно поговорить. Наедине.
— Говори при всех, — ответила мама, не выпуская из рук садовую лопатку.
— Ладно. Я в сложной ситуации. Мне нужны деньги. Большие. Муж бросил, кредиты… Ты должна мне помочь. Ты же мать.
— Чем я должна тебе помочь? — спокойно спросила мама.
— Деньгами! У тебя же есть этот дом! Его можно заложить, взять кредит! Ты не умрёшь, если поможешь родной дочери!
Я сделала шаг вперёд, но мама остановила меня жестом.
— Нет, Ира, — сказала она. — Я тебе не должна. Ты — мне. И Анне. И я больше не собираюсь платить по твоим счетам. Дом — не мой. Он оформлен на Анну. И я прошу тебя уехать. И не возвращаться. Пока я не передумала и не позвоню в милицию, чтобы тебя выдворили как назойливого попрошайку.
Ирина остолбенела. Она смотрела то на маму, то на меня.
— Вы… вы что, обокрали меня? Это моё наследство!
— Твоё наследство, сказала я, это твои долги и твоя совесть. Распорядись ими как знаешь. А теперь — уезжай.
Она постояла ещё минуту, что-то бормоча себе под нос. Потом плюнула на землю перед нами, села в машину и уехала, подняв облако пыли.
Больше мы её не видели.
Прошло два года. Мама живёт в доме, я навещаю её каждый день. Иногда она смотрит на старые фотографии, где мы с Ириной маленькие, и вздыхает. Но не плачет.
Однажды осенью мы сидели на веранде, укутанные в пледы. Дождь стучал по крыше.
— Знаешь, сказала мама задумчиво, я иногда думаю, где она. Жива ли. Но потом вспоминаю её глаза в тот день, на юбилее. Холодные, расчётливые. И понимаю — она жива. Просто не со мной. И не с тобой. И, наверное, никогда не будет.
— Тебе не жаль? — спросила я.
— Жаль ту маленькую девочку, которой она была. Но ту, взрослую, — нет. Её я отпустила. Как отпускают тяжёлую ношу, которая тебя тянет ко дну.
Она помолчала.
— А ты… ты не стала такой. Хотя могла. Могла озлобиться на всех. Спасибо.
Я взяла её руку. Она была тёплой и живой.
За окном дождь стих. Выглянуло осеннее солнце, осветив мокрый сад, жёлтые листья, наш дом. Тихий, прочный, наш.
Мне нечего было добавить. Всё уже упомянули. Делами. Долгими годами. Терпением. И этой тишиной, которая воцарилась.
