Марина купила билет в пятницу вечером, когда дочь уснула, а в доме стало совсем тихо и особенно одиноко. Три месяца вахты — это три месяца коротких звонков, усталого «всё нормально» и обещаний, что скоро. Она смотрела на экран телефона, на его последнее голосовое сообщение, и думала: а вдруг он просто соскучился так же сильно, как она, но не говорит, потому что мужчины не говорят?
Билет стоил дорого. Но иногда нужно просто взять и сделать.
Свекровь согласилась посидеть с Катюшей без лишних вопросов — только посмотрела странно, когда Марина сказала, что едет на два дня, сюрприз, не звони Андрею.
— Сюрприз, — повторила свекровь и поджала губы так, как умела только она.
— Мама, что не так?
— Всё так. Езжай.
Марина решила, что это просто её обычная манера.
Вахтовый посёлок под Нижневартовском выглядел именно так, как она представляла: серые модульные домики в ряд, запах солярки, бесконечное небо над болотами. Охранник на КПП долго листал журнал, потом звонил куда-то, потом смотрел на неё с нескрываемым любопытством.
— Андрей Волков, говорите? Третий блок, комната восемнадцать. Только… — он замялся.
— Что «только»?
— Ничего. Проходите.
Она шла между домиками с пакетом — там были его любимые пряники, банка нормального кофе и маленькая открытка, которую Катюша нарисовала сама: папа в каске с надписью «ЛУБЛЮ». Марина улыбалась этой открытке всю дорогу в самолёте.
Третий блок. Коридор пах казённым мылом и чьей-то едой. Восемнадцатая комната была в конце.
Она не стала стучать сразу — хотела послушать, есть ли кто внутри, не спит ли он. За дверью были голоса. Негромкие. Женский смех.
Марина стояла с пакетом в руках и думала, что, наверное, ошиблась комнатой. Посмотрела на номер. Восемнадцать.
Постучала.
Голоса смолкли. Пауза. Потом шаги — быстрые, лёгкие, явно не мужские. Дверь открылась.
Женщина была молодая — лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, распущенные. Футболка явно мужская, длинная. Она смотрела на Марину с совершенно спокойным лицом — ни испуга, ни смущения. Только лёгкое удивление.
— Вы к кому?
— Я… — Марина услышала собственный голос как будто издалека. — Я к Волкову. Андрею.
— Андрей! — женщина повернула голову. — К тебе.
Пауза была долгой. Потом из-за её плеча появился муж.
Он был в джинсах и майке. Небритый, как всегда на вахте. Смотрел на Марину — и она видела, как по его лицу прошло что-то, что она не умела назвать. Не радость. Не испуг. Что-то среднее, похожее на обречённость.
— Марин…
— Я сюрприз, — сказала она. И засмеялась. Потому что больше ничего не пришло в голову.
Женщину звали Оксана. Она работала поваром в столовой посёлка — это Марина узнала потом, уже сидя в маленькой комнате отдыха в конце коридора, куда Андрей её проводил. Оксана ушла сама, без слов, просто взяла куртку и вышла. Прикрыла дверь тихо.
Марина поставила пакет на пол между ними.
— Давно? — спросила она.
Андрей сидел напротив, локти на коленях, смотрел в пол.
— Марин…
— Давно, я спрашиваю.
— Два месяца.
Она кивнула. Взяла из пакета банку кофе, поставила на стол. Потом пряники. Потом открытку Катюши — достала аккуратно, положила лицом вниз.
— Катя рисовала, — сказала она. — «Лублю». Через «у».
Андрей посмотрел на открытку и отвёл взгляд.
— Ты собираешься что-нибудь говорить? — спросила Марина.
— Что говорить.
— Не знаю. Объяснять. Оправдываться. Что-нибудь.
— Что тут объяснять.
— Ты прав, — согласилась она. — Нечего.
Она встала. Посмотрела на него сверху вниз — он всё ещё не поднимал голову — и подумала, что не знает этого человека. Или знала, но давно перестала смотреть. Занималась Катюшей, работой, бытом, ждала его звонков. А он был здесь и не скучал.
— Я останусь на ночь, — сказала она. — Обратный рейс завтра в полдень. Мне нужна комната.
— Я договорюсь.
— Хорошо.
Она взяла открытку и убрала обратно в пакет.
Комнату ей дали в соседнем блоке — освободившуюся, с чужим запахом и скрипучей кроватью. Марина лежала на спине и смотрела в потолок. За окном монотонно гудел генератор. Было светло — белая ночь, мутная и бесконечная.
Она не плакала. Ждала слёз, прислушивалась к себе — ничего. Только тихая, очень ровная пустота.
Телефон завибрировал. Свекровь.
— Галина Петровна, поздно уже…
— Марина. — Голос у свекрови был другой, не обычный. — Ты как?
Марина помолчала.
— Вы знали?
Долгая пауза.
— Я догадывалась. Не знала точно. Он в прошлый отпуск был какой-то… другой. Я не стала говорить, потому что думала — может, показалось. Не хотела зря.
— Понятно.
— Марина, ты прости меня. Надо было сказать.
— Не надо было, — ответила Марина, и это было правдой. — Что бы изменилось. Я бы всё равно не поверила.
Свекровь тихо всхлипнула на том конце.
— Катю не будите, — сказала Марина. — Я завтра приеду, всё расскажу сама.
— Хорошо. Ты держишься?
— Держусь.
Она положила телефон и снова уставилась в потолок. Генератор гудел. За стеной кто-то ходил, скрипели половицы.
Марина думала о том, что три месяца назад покупала ему тёплые носки — он жаловался, что ноги мёрзнут. Отправила посылкой. Он написал «спасибо, получил», и она радовалась этому «спасибо» целый день.
Она думала о том, что Катюша каждое воскресенье рисовала папе картинки, и она их фотографировала и отправляла ему. Он отвечал «ого, красота» или сердечком.
Она думала о том, что в феврале они разговаривали про отпуск — куда поехать летом, может, к морю, Катька никогда не видела море. Он говорил «давай, надо съездить».
Всё это было настоящим. И то, что она увидела сегодня, — тоже было настоящим.
Она не знала, как эти две вещи существуют в одном человеке.
Утром он ждал её у столовой.
Был уже в рабочем, со смены или на смену — она не знала его расписания, никогда особо не вникала. Стоял, держал два стакана кофе. Протянул ей один.
— Марин, давай поговорим.
— Мы вчера поговорили.
— Нет, вчера ты спрашивала, я отвечал. Это не разговор.
Она взяла кофе. Они пошли вдоль забора — туда, где было потише.
— Ты хочешь развода? — спросил он.
— Я пока хочу понять, что происходит.
— Ничего не происходит. Я облажался. Это было…
— Не надо, — перебила она. — Не говори мне, что это «ничего не значило». Два месяца — это не случайность.
Он замолчал.
— Ты её любишь? — спросила Марина.
— Нет.
— Тогда зачем?
Он долго молчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону:
— Здесь одиноко. Это звучит как оправдание, я понимаю. Но это правда. Здесь очень одиноко, и очень долго, и она просто… была рядом.
— А я была не рядом.
— Да.
Марина выпила кофе. Горячий, крепкий — нормальный, не тот растворимый, которым, видимо, их поила Оксана из столовой.
— Я тоже была одна, — сказала она. — Три месяца. С Катькой, с работой, с твоей мамой, которая звонит каждый день и спрашивает, как у тебя дела, как будто я должна это знать лучше, чем ты сам. Я тоже была одна. Но мне как-то в голову не приходило.
— Я знаю.
— Не говори «я знаю» таким тоном, как будто ты сочувствуешь. Это раздражает.
Он посмотрел на неё — впервые за всё утро посмотрел прямо.
— Ты злишься.
— Нет, — сказала Марина и сама удивилась тому, что это правда. — Я не злюсь. Я пытаюсь понять, что теперь делать.
— Я готов на всё. Если ты хочешь попробовать…
— Не сейчас. — Она вернула ему пустой стакан. — Мне нужно время. Мне нужно уехать домой, прийти в себя, поговорить с Катей.
— С Катей? — он напрягся.
— Не сегодня. Но она должна знать, что что-то происходит. Ей семь лет, не два года.
— Марин, она не должна…
— Андрей. — Она остановилась и посмотрела на него. — Ты сейчас не в том положении, чтобы говорить мне, что должно и что не должно. Хорошо?
Он кивнул.
— Хорошо.
Машина в аэропорт пришла в десять. Марина стояла у ворот с сумкой — маленькой, она ведь ехала на два дня, лёгкий сюрприз, туда и обратно.
Андрей вышел проводить.
— Я позвоню, — сказал он.
— Угу.
— Марина.
Она обернулась.
— Я не хотел, чтобы ты так узнала.
Она подумала секунду.
— Ты хотел, чтобы я вообще не узнала, — сказала она спокойно. — Это разные вещи.
Он не ответил. Она села в машину.
В самолёте она достала еще один рисунок дочки — с папой в каске и кривой надписью. Долго смотрела. Потом убрала в боковой карман сумки, подальше, чтобы ничего не мялось.
Соседка — пожилая женщина с огромным количеством пакетов — посмотрела на неё с той особенной внимательностью, с которой смотрят люди, умеющие читать чужое горе.
— Далеко летите?
— Домой, — ответила Марина.
— Домой — это хорошо, — сказала женщина. — Дома всегда лучше.
Марина кивнула. Отвернулась к иллюминатору.
Внизу разворачивалась бесконечная западносибирская равнина — болота, редкий лес, нитки дорог. Где-то там, в сером посёлке, оставался муж с чужой виной и своим одиночеством. Здесь, в самолёте, она летела к дочери, к свекрови с её поджатыми губами, к квартире, в которой теперь нужно было что-то решать.
Она не знала ещё, что именно. Прощать или нет — это был вопрос не сегодняшнего дня. Сегодня нужно было просто долететь.
Самолёт набирал высоту. Облака закрыли землю.
Марина закрыла глаза.
***
Свекровь открыла дверь раньше, чем она успела позвонить — видимо, ждала у окна. Катюша вылетела из-за её спины и повисла на Марине, обхватив ногами.
— Мама! Ты же сказала — два дня! Уже два дня прошло?
— Прошло, мышка.
— А папе понравился сюрприз?
Марина обняла её крепко — так крепко, что Катька запищала «ты меня давишь!» и засмеялась.
— Понравился, — сказала Марина. — Очень удивился.
Свекровь стояла в дверях и смотрела на неё. Марина встретила её взгляд и чуть качнула головой — не сейчас, потом. Галина Петровна поняла, кивнула, посторонилась.
— Идите есть. Я борщ сварила.
— Бабуля варила борщ три часа! — сообщила Катюша, волоча маму за руку. — И ещё пирожки! Со смородиной! Ты любишь со смородиной?
— Я люблю со смородиной.
— Я тоже!
На кухне пахло борщом и свежим тестом. За окном был обычный вечер — соседский двор, голуби на карнизе, чья-то бельевая верёвка. Всё то же самое, что было три дня назад, когда она собирала сумку с пряниками и кофе и думала, что сейчас сделает мужу сюрприз.
Марина села за стол. Катюша немедленно залезла на соседний стул, поставила локти на стол и уставилась на неё с деловым видом.
— Мам, а ты папе передала мой рисунок?
— Передала.
— И что он сказал?
Марина подумала.
— Сказал, что ты у него лучшая художница.
Катюша просияла и немедленно потянулась за пирожком.
— Я так и знала.
Галина Петровна поставила перед Мариной тарелку с борщом — молча, без лишних слов, только положила руку ей на плечо на секунду и убрала.
Марина взяла ложку.
За окном голуби переместились с карниза на ветку. Катюша что-то рассказывала — про школу, про подружку Дашу, про то, что Даша сказала, что у них будет котёнок, а у них когда будет котёнок.
— Когда-нибудь, — сказала Марина.
— Это не ответ!
— Это честный ответ.
Катюша надулась, но ненадолго — уже через минуту снова трещала про котёнка, про Дашу, про то, что рыжие котята лучше серых.
Марина ела борщ и слушала. Борщ был хороший.
Завтра надо будет думать. Послезавтра, может, решать. Но сейчас — борщ, Катькина болтовня, пирожки со смородиной.
Сейчас — просто это.
Позвонил Андрей в одиннадцать вечера, когда Катюша уже спала.
Марина вышла на балкон. Ночь была тёплая, пахло откуда-то черёмухой.
— Долетела? — спросил он.
— Долетела.
— Как Катя?
— Хорошо. Спит.
Пауза.
— Марина, я хочу, чтобы ты знала: я прекратил. Сегодня. Это было правильным?
— Ты спрашиваешь моего разрешения?
— Нет. Я просто говорю.
— Хорошо. — Она смотрела на соседские окна — в одном ещё горел свет, в остальных темно. — Андрей, я не знаю пока, что я хочу. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Это не задача с ответом в конце учебника.
— Я понимаю.
— Не звони каждый день, как раньше. Я сама напишу, когда буду готова говорить.
— Хорошо, — сказал он. Голос был тихий. — Хорошо.
Она нажала отбой и ещё немного постояла на балконе. Черёмуха откуда-то снизу. Чужие тёмные окна. Высокое ночное небо — здесь не белое, как там, а нормальное, тёмно-синее, со звёздами.
Она думала о том, что купила билет в пятницу вечером, потому что было одиноко и хотелось сделать сюрприз.
Сюрприз получился.
Марина усмехнулась — невесело, но и не горько. Просто тихо и как-то очень устало.
Потом зашла внутрь, закрыла балконную дверь и пошла спать.
