— Ты хоть понимаешь, сколько мы на тебя потратили? — голос матери звенел от напряжения, и в нём было что-то такое привычное, что Анна почувствовала, как всё внутри неё мгновенно сжалось. — А у нас, между прочим, нет денег даже на лекарства.
Анна стояла в прихожей, не успев снять пальто. Она приехала на электричке из города, почти два часа тряслась в вагоне, смотрела в окно на мокрые ноябрьские поля, и думала о том, что надо просто зайти, выпить чаю, поговорить по-человечески. Просто зайти. Просто поговорить.
Тамара Петровна стояла в дверях кухни, вытирая руки о передник. Она была в домашнем халате, в тапочках на толстой подошве, и лицо у неё было такое, как будто она всю ночь готовилась к этому разговору. Может, и правда готовилась.
— Мам, здравствуй, — сказала Анна.
— Здравствуй, — бросила мать, и слово прозвучало как упрёк. — Проходи уж, раз приехала.
Анна сняла пальто, повесила на крючок. Сапоги промокли, пока шла от остановки. В квартире пахло борщом и чем-то затхлым, как всегда пахло здесь, сколько она себя помнила. Этот запах она никогда не могла точно назвать. Просто запах этого дома.
— Папа дома?
— Где ему быть. Лежит. — Мать кивнула в сторону зала.
Анна прошла на кухню, села на стул у окна. За окном был двор, серый асфальт, три тополя без листьев и детская горка, которую давно никто не красил. Она смотрела на эту горку каждый раз, когда приезжала сюда. Горка не менялась. Ничего здесь не менялось.
Мать поставила на стол чашку, налила чай из заварника, молча. Потом села напротив, сложила руки на столе и посмотрела на Анну так, как смотрят, когда ждут ответа на вопрос, который ещё не задали.
— Что случилось? — спросила Анна.
— А ничего не случилось. Просто жить не на что. — Тамара Петровна говорила ровно, без слёз, и это было хуже слёз. — Папина пенсия пришла, так половину за коммуналку отдали. У меня таблетки кончились, от давления. Я уже две недели без них.
— Почему ты мне не позвонила?
— Да звонила я тебе. Ты трубку не брала.
Анна вспомнила: была неделю назад командировка в другой город, три дня совещаний, вечером падала в кровать и отключалась. Пропущенные вызовы от мамы она видела. Не перезвонила. Сказала себе: завтра. Завтра растянулось на неделю.
— Прости, была в командировке.
— Всегда у тебя командировки. Всегда занята. — Мать чуть приподняла подбородок. — А мы тут как хочешь.
— Сколько стоят таблетки?
— Ну, рублей семьсот упаковка. Но это же не только таблетки, Ань. У нас труба течёт в ванной, уже месяц. Надо сантехника вызвать, а это деньги. И папе на обследование надо, он жалуется на поясницу. Я посчитала, — мать встала, подошла к холодильнику, сняла с него листок бумаги и положила перед Анной. — Вот. Тут всё написано.
Анна посмотрела на листок. Строчки были написаны аккуратным, учительским почерком, каким Тамара Петровна писала ещё в свои годы работы в школе. Таблетки. Сантехник. Обследование. Зимние сапоги (у мамы прохудились). Продукты на месяц. Итого внизу было обведено дважды. Тридцать две тысячи рублей.
Анна подняла глаза.
— Мам.
— Что?
— Ты серьёзно?
— А что? — Тамара Петровна снова села, и в голосе её появилась та самая нотка, которую Анна знала с детства. Нотка обиженной правоты. — Ты зарабатываешь, живёшь в своей квартире, ни в чём не нуждаешься. А мы что, не люди?
— Я не говорю, что вы не люди.
— Тогда в чём проблема? Ты нам помогаешь, мы твои родители. Это называется семья.
Анна обхватила чашку обеими руками. Чай был горячий, почти обжигал ладони, и это было хорошо, это давало что-то конкретное, за что можно держаться.
— Я помогаю вам каждый месяц, — сказала она тихо. — Восемь тысяч каждый месяц, последние три года.
— Ну и что? На восемь тысяч сейчас не проживёшь.
— Это сверх ваших пенсий, мам.
— У нас пенсии маленькие!
— Папина пенсия четырнадцать тысяч, твоя одиннадцать. Итого двадцать пять. Плюс мои восемь. Это тридцать три тысячи на двоих.
Тамара Петровна посмотрела на неё с таким выражением, будто Анна сказала что-то неприличное.
— Ты считаешь? Ты считаешь деньги, которые даёшь родителям?
— Мам, я пытаюсь понять.
— Что тут понимать. Мы тебя вырастили, одевали, кормили, в институт отправили. Думаешь, это бесплатно далось? Мы всё для тебя.
Анна почувствовала что-то похожее на усталость, только глубже. Не физическую усталость. Что-то, что живёт в груди и никуда не уходит.
— Я помню, как вы меня растили, — сказала она.
В этих словах было больше, чем она собиралась сказать. Намного больше. И, судя по тому, как мать поджала губы, она это почувствовала.
Из зала донёсся кашель. Виктор Степанович прокашлялся громко, демонстративно, потом снова стало тихо. Телевизора слышно не было. Значит, прислушивался.
— Значит, не дашь? — спросила мать.
— Я не сказала «не дам». Я сказала, что хочу понять.
— Что тут понимать, Анна. Или ты нам помогаешь, или не помогаешь. Третьего нет.
— Мам, тридцать две тысячи это не «помочь с таблетками». Это моя зарплата за полтора месяца.
— Значит, деньги важнее родителей.
Анна поставила чашку. Она поставила её осторожно, потому что если бы поставила резко, то сказала бы что-то, после чего уже нельзя было бы молчать. А она ещё не была готова. Она не знала, готова ли вообще.
— Я пойду к папе, — сказала она и встала.
Тамара Петровна смотрела ей в спину. Анна это чувствовала затылком.
Виктор Степанович лежал на диване в зале, накрытый пледом до пояса. На журнальном столике стояли таблетки, стакан с водой и лежал телефон. Телевизор был выключен. Отец смотрел в потолок.
— Привет, пап.
— О, явилась. — Он не повернул головы, только скосил глаза. — Давно не было.
— Три недели.
— Три недели, — повторил он, как будто записывал. — Мать говорила?
— Да.
— Ну и?
Анна села на стул рядом с диваном. Отец был похож на себя прежнего и не похож одновременно. Похудел, залысины стали больше, но глаза те же, с той же хитрецой, которая умела прикидываться беспомощностью.
— Пап, как ты себя чувствуешь?
— Плохо. Поясница совсем. — Он поморщился, хотя никакого движения не сделал. — Надо на МРТ, врач сказал. А это деньги.
— Сколько стоит МРТ?
— Ну, тысяч шесть-семь, наверное. Может, больше.
— Это есть в маминым списке?
Отец повернул голову и посмотрел на неё. Он умел так смотреть: изучающе, с ленцой, и в этом взгляде всегда было ощущение, что он знает что-то, чего ты не знаешь.
— Ты с мамой поругалась?
— Нет.
— Голос у тебя такой.
— Я устала с дороги, пап.
Он помолчал. Потом сказал, глядя снова в потолок:
— Ты у нас одна. Больше некому помочь. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ну так и помоги. Мы же не чужие.
Анна смотрела на его профиль. На серую щетину, на ввалившуюся щёку, на руку, которая лежала поверх пледа. Эта рука когда-то была другой. Широкая, сильная, рабочая рука. Сейчас она была просто старой.
Она вспомнила вдруг. Резко, как всегда вспоминается то, что помнить не хочешь. Ей лет восемь, может, девять. Отец приходит вечером, она слышит, как он ходит по кухне, слышит звук бутылки о стол, и прячется в своей комнате под одеяло. Не потому что боится. Просто так было тише. Когда он пил, в квартире становилось тихо особым образом, тишиной перед тем, что могло случиться, а могло и нет. Чаще нет. Но ожидание всегда было.
Мать всегда говорила одно: не выноси сор из избы. Это было её главное правило. Подруге не говори, учительнице не говори, бабушке с дедушкой не говори. Никому. Это наши семейные дела.
— Пап, — сказала Анна. — Ты давно пил?
Тишина. Он не ответил сразу. Потом:
— Я не пью уже года три.
— Я знаю. Я спросила, давно ли последний раз.
Ещё пауза.
— Ну, три года. Я же сказал.
— Хорошо.
Она встала.
— Ты куда? — спросил отец.
— На кухню. Чай допью.
На кухне мать стояла у плиты и помешивала в кастрюле что-то, чего там, судя по звуку, уже не было, просто помешивала ложкой по дну. Анна вернулась на своё место, взяла чашку. Чай уже остыл.
— Я думала, ты уедешь сразу, — сказала мать, не оборачиваясь.
— Не уеду. Надо поговорить.
— Мы уже поговорили.
— Нет, мам. Мы не поговорили. — Анна отставила чашку. — Садись, пожалуйста.
Тамара Петровна обернулась. Посмотрела на дочь. Потом сняла передник, повесила на гвоздь и села. Сложила руки. Приготовилась.
— Мам, — начала Анна медленно, подбирая слова, — я три года каждый месяц переводила вам деньги. Восемь тысяч. Иногда больше, когда вы просили. Помнишь, в мае ты попросила пятнадцать, потому что надо было поменять холодильник?
— Ну.
— Я дала. Помнишь, в августе — десять, потому что папе нужны были какие-то процедуры?
— Дала, помню, и что?
— Итого за три года я отдала вам около трёхсот пятидесяти тысяч рублей. Это, мам, не считая продуктов, когда приезжаю, не считая подарков на праздники.
Тамара Петровна смотрела на неё без особого выражения, только чуть сощурилась.
— И ты хочешь, что, благодарность?
— Нет. Я хочу, чтобы ты понимала, что я не отказываю вам. Я прошу понять, что тридцать две тысячи прямо сейчас я не могу дать.
— Почему?
— Потому что у меня ипотека, мам. Каждый месяц двадцать тысяч уходит на ипотеку. Плюс коммуналка, плюс еда, плюс то, что я вам перевожу. Я живу очень скромно.
— У тебя квартира.
— У меня ипотека на пятнадцать лет.
— Всё равно квартира. — Тамара Петровна произнесла это так, будто сам факт наличия квартиры делал все аргументы Анны несостоятельными. — Ты живёшь одна, тратишь только на себя.
— Мам.
— Что «мам»? Мы в коммуналке живём, в двухкомнатной, тридцать лет уже. А ты в своей квартире.
Анна закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Мам, я эту квартиру купила в ипотеку сама. Никто мне не помогал. Ни вы, никто.
— А мы что, богатые, что ли? — Тамара Петровна повысила голос. — Мы что, могли тебе помочь?
— Я не говорю, что могли. Я говорю, что я сделала это сама.
— Ну вот и молодец. Живёшь сама, в своё удовольствие, а мы здесь.
— Мам, — голос у Анны стал тише, — ты слышишь себя?
— Слышу.
— Ты только что сказала, что я живу «в своё удовольствие». Я работаю шесть дней в неделю. Я встаю в семь утра. Я сижу до девяти вечера иногда. Это называется «в своё удовольствие»?
— Зато деньги есть.
— Деньги есть, потому что я работаю.
— Вот и помоги родителям, раз деньги есть.
Это был круг. Анна слышала, как разговор ходит по кругу, каждый раз возвращаясь в одну и ту же точку. Это был хорошо знакомый круг. Она ходила по нему с детства.
Она помнила, как это начиналось. Ей было лет двенадцать, наверное, когда она впервые заняла денег у одноклассницы, чтобы купить тетради к новому учебному году. Мать дала ей на тетради двести рублей, а тетради стоили дороже. Не намного, но дороже. Анна попросила ещё, мать сказала: нет денег, крутись как хочешь. Анна заняла у Светки Мироновой и потом два месяца отдавала по частям из денег, которые давали на обеды.
Школьная форма у неё всегда была чуть короче, чем надо, потому что покупалась «на вырост» и носилась, пока не лопалась по швам. Сапоги промокали с ноября по март, потому что новые купят «когда будет получка», а получка уходила на другое. Куда, Анна не знала точно. Отец тогда ещё работал, но деньги как-то испарялись. Может, и правда на всё необходимое. Может, часть уходила туда, куда у него тогда уходило всё.
Один раз, ей было лет тринадцать, она пришла домой из школы и обнаружила, что холодильник пустой. Совсем. Хлеб, кусок сыра и пакет молока. Мать ушла на работу рано, оставила записку: «Суп в кастрюле». Кастрюля была пустая. Анна подумала, что мать забыла написать, что суп съели. Потом поняла, что супа не было вовсе.
Она сделала себе бутерброд, запила молоком и пошла делать уроки.
Вечером мать пришла поздно, усталая, купила по дороге пачку пельменей. Варили молча. Ели молча. Отец не приходил до десяти. Когда пришёл, мать закрылась на кухне, что-то говорила вполголоса, Анна не слышала. Потом было тихо.
Утром за завтраком мать сказала: «Ты же понимаешь, как нам сейчас трудно. Надо потерпеть». Анна сказала: «Да, мам». Что ещё она могла сказать.
Хорошие дни были у бабушки и дедушки. Родители отца, Николай Иванович и Вера Семёновна, жили в соседнем районе, в небольшой квартире с геранью на подоконниках и вязаными ковриками на полу. Там всегда было тепло и пахло пирогами. Вера Семёновна пекла по субботам, и Анна знала, что если попросится остаться на ночь в пятницу, то в субботу утром будут пироги с яблоком.
Дедушка Коля брал её с собой на рыбалку летом. Они вставали в пять утра, он будил её тихонько, чтобы не разбудить бабушку, они шли через весь спящий город к реке с удочками и термосом. Дедушка не разговаривал много. Просто сидели рядом, смотрели на воду, и это было хорошо. Это было лучшее, что Анна знала в детстве.
Когда она приходила к ним с порванными колготками или без нормальной куртки на осень, бабушка ничего не говорила. Просто шла в шкаф, доставала что-то, чинила или покупала новое. Один раз купила куртку, тёмно-синюю, с капюшоном. Анна носила её три года.
— Ты у нас умница, — говорила Вера Семёновна, расчёсывая ей волосы перед сном. — Ты справишься.
Анна не знала тогда, с чем именно она должна справиться. Теперь знала.
Дедушка умер первым, когда Анне было семнадцать. Инфаркт, быстро, почти без мучений. Она плакала на похоронах так, как не плакала ни разу до и почти ни разу после. Бабушка держалась. Сказала: «Он хорошо пожил». Прожила ещё два года и умерла тихо, во сне, на своей кровати под лоскутным одеялом.
После смерти бабушки в Анне что-то изменилось. Не сразу. Постепенно. Как будто последний теплый угол стал недоступен, и нужно было научиться обходиться без него.
— Анна, ты меня слышишь?
Мать смотрела на неё с раздражением.
— Слышу, мам. Прости, задумалась.
— Я говорю, что нам надо хотя бы на таблетки. Хотя бы семьсот рублей. Это не много.
— Семьсот рублей я дам, конечно.
— Ну и на остальное тоже.
— На остальное нет, мам.
Пауза. Тамара Петровна смотрела на неё долго. Потом сказала медленно, с расстановкой:
— Ты изменилась.
— Может быть.
— Раньше ты не была такой.
— Какой?
— Жёсткой.
Анна не ответила. Она думала о том, что называется жёсткостью. Жёсткость, это когда не даёшь деньги. Мягкость, это когда даёшь. Всё очень просто.
— Мам, — сказала она наконец, — я хочу спросить тебя кое-что.
— Ну.
— Ты помнишь, как я в пятом классе пришла в школу без завтрака три дня подряд, потому что есть было нечего?
Тамара Петровна нахмурилась.
— Что за глупости.
— Это не глупости. Я помню.
— Мало ли что ты помнишь. Дети всегда всё перекручивают.
— Я не перекручиваю. Я помню холодильник. Я помню записку о супе, которого не было.
— Было тяжело, — отрезала мать. — Ты думаешь, мы не хотели дать тебе лучшее? Мы жили как могли.
— Я не обвиняю тебя в том, что было мало денег, — сказала Анна. — Я говорю о другом. Помнишь, как я попросила денег на форму, а ты сказала, что сначала надо отдать долг соседям?
— Не помню такого.
— А я помню. Я тогда не понимала, какой долг. Только потом поняла.
Тамара Петровна встала, пошла к плите, хотя там ничего не стояло. Просто отвернулась.
— Ты приехала, чтобы старое вспоминать?
— Нет. Я приехала, потому что ты звонила.
— Значит, помогать не собираешься.
— Мам, я дам на таблетки. На остальное, тридцать с лишним тысяч, у меня сейчас нет.
— «Нет» или «не хочу дать»?
Анна молчала секунду.
— Оба варианта, если честно.
Тамара Петровна резко обернулась.
— Что?
— Я говорю, что у меня нет таких денег прямо сейчас. И даже если бы были, я не уверена, что должна была бы отдать всё, что прошу, потому что это не разовая помощь. Это уже система, мам. Каждый месяц, каждый квартал, постоянно.
— Мы твои родители!
— Я знаю.
— Ты нам обязана!
Вот оно. Это слово.
Анна смотрела на мать. Тамара Петровна стояла у плиты, раскрасневшаяся, с сжатыми кулаками, и была в этот момент очень похожа на себя же из Аниного детства. Та же поза, тот же голос. «Ты обязана понимать», «ты обязана помогать», «ты обязана».
— Мам, — сказала Анна спокойно, — никто никому не обязан только потому, что родил.
Тамара Петровна открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Что ты сказала?
— То, что сказала.
— Да как ты… Мы тебя растили, ночей не спали, в больницы таскали, в институт отправили…
— В институт я сама поступила и сама платила за учёбу, подрабатывая на двух работах, мам. Ты это знаешь.
— Потому что у нас не было денег!
— Я не упрекаю. Я говорю, что это я сделала сама.
— Ты эгоистка.
Анна почувствовала, как что-то внутри наконец устало держаться. Не зло. Не обида. Просто усталость. Очень давняя усталость, которой было лет двадцать пять, а то и больше.
— Мам, — сказала она тихо, — я не эгоистка. Я человек, у которого есть границы. Это разные вещи.
— Психологии начиталась, — бросила мать. — «Границы». Раньше дети родителей уважали.
— Я уважаю вас. Но уважение не означает, что я должна отдавать вам всё, что имею.
Из зала донёсся голос отца:
— Тамар, хорош уже.
Оба голоса замолчали. Потом мать снова заговорила, тише, но с той же настойчивостью:
— Значит, бросаешь нас.
— Я не бросаю. Я говорю, что тридцать две тысячи не дам.
— Ты нас бросаешь. — Тамара Петровна повторила это как приговор. — Уйдёшь сейчас, и всё. Ты такая, я тебя знаю.
— Мам, не надо так.
— А как надо? Как надо, Анна? Объясни мне, как надо, раз ты всё знаешь.
Анна встала. Взяла сумку.
— Я дам тебе деньги на таблетки, — сказала она. — И уеду. Нам обеим надо успокоиться.
— Уедешь, и больше не вернёшься.
— Не знаю. Не сегодня.
Она достала кошелёк, отсчитала деньги, положила на стол. Тамара Петровна смотрела на эти деньги, но не взяла.
— Мам, возьми.
— Подачки не нужны.
— Это не подачка. Это на лекарства.
— Сказала, не нужны.
Анна постояла ещё секунду. Потом оставила деньги на столе и пошла в прихожую.
— Куда? — крикнула мать вслед. — Куда ты идёшь? Мы не договорили!
Анна надела пальто. Сапоги ещё не успели просохнуть.
— Мы договорили, мам.
— Ты эгоистка! Ты бессердечная! Мы отдали тебе лучшие годы, а ты…
Анна открыла дверь.
— Анна! — Голос матери срывался. — Анна, подожди! Ты не можешь просто уйти!
Она могла. Она вышла, закрыла дверь, спустилась по лестнице. На улице было холодно и мокро. Ноябрьский воздух пах прелыми листьями и мокрым асфальтом. Она дошла до остановки, встала под навес и достала телефон, посмотреть расписание электричек.
Руки не дрожали. Это её удивило. Она думала, что будут.
Следующие две недели звонки шли почти без перерыва.
Сначала звонила мать. Каждый день, утром и вечером. Анна брала трубку первые три раза, разговор каждый раз шёл по одной схеме: упрёки, требование денег, обвинения в бессердечности. На четвёртый раз Анна не взяла. На пятый тоже.
Тогда мать начала писать сообщения. «Ты нас бросила», «мы без денег», «папе плохо», «ты это на себя возьмёшь», «люди так не делают», «я твоя мать».
Потом подключился отец. Его сообщения были короче и в каком-то смысле хуже, потому что он писал спокойно, без восклицательных знаков, как будто просто констатировал факты. «Анна, мама расстроена. Позвони». «Анна, у нас нет денег на еду». «Анна, так нельзя».
Потом позвонила тётя Люба, мамина сестра, с которой Анна не разговаривала года три. «Аня, что происходит? Тамара говорит, что ты бросила их совсем, денег не даёшь, не приезжаешь». Анна объяснила коротко. Тётя Люба помолчала и сказала: «Ну, ты же понимаешь, они пожилые». Анна сказала: «Понимаю». Тётя Люба ещё помолчала и сказала: «Ладно, раз так». Больше не звонила.
Где-то на третьей неделе Анна перестала читать сообщения, просто удаляла их. Потом перестала и удалять, просто не открывала. Телефон мигал уведомлениями, она смотрела на экран и думала: надо что-то решить.
Коллега по работе, Марина Сергеевна, женщина лет пятидесяти с усталыми умными глазами, однажды увидела, как Анна смотрит в телефон с тем самым выражением, и спросила: «Ты в порядке?». Анна подняла голову и вдруг рассказала ей всё. Прямо там, в коридоре офиса, в пять минут. Марина Сергеевна выслушала, не перебивая. Потом сказала: «У меня то же самое было. Я номер поменяла». Анна спросила: «И как?» Марина Сергеевна сказала: «По-разному. Но лучше».
Анна сменила номер телефона через месяц. Новый дала только нескольким людям. Родителям не дала.
Потом заблокировала их в мессенджерах. Потом в социальных сетях. Не удалила, просто заблокировала, потому что удалять казалось чем-то окончательным и значительным, а блокировка была просто тишиной.
Тишина оказалась странной. Первые дни она ждала чего-то. Не знала чего. Может, что станет легче. Может, что станет хуже. Не было ни того, ни другого. Просто тишина. Она шла на работу, делала своё дело, возвращалась домой, готовила ужин, ложилась спать. Телефон не мигал родительскими именами. Это было непривычно.
Она поняла однажды вечером, что думает о них реже, чем раньше. Раньше, даже когда они не звонили, она постоянно думала о них фоново. Не думала именно, а носила в себе. Что мать, наверное, обижена. Что надо бы позвонить. Что надо бы денег перевести. Что, если не позвонишь, будет хуже. Это была постоянная фоновая нагрузка, как шум в ушах, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, но он никуда не девается. Теперь этого шума не было.
Было странно тихо.
Декабрь прошёл. Потом январь. Потом пришла весна, потом лето, пришла осень, и вдруг оказалось, что прошёл уже год.
Анна сидела на кухне своей квартиры в субботу утром и пила кофе. Квартира была небольшая, однокомнатная, на шестом этаже, из окна был виден кусок неба и крыша соседнего дома. На подоконнике стояли три горшка с геранью, которую она завела в марте. Она не знала, почему именно герань. Просто в цветочном магазине увидела и купила.
Рядом на диване спал Антон. Они познакомились полгода назад, на дне рождения у общих знакомых. Он был тихий, надёжный, с привычкой смеяться над собственными шутками прежде, чем их закончит. Анне это нравилось. Она долго не пускала его близко, потому что не понимала, зачем и можно ли. Потом пустила.
Антон открыл глаза, увидел, что она на кухне, помотал головой и сказал спросонья:
— Опять ты раньше меня.
— Всегда раньше тебя.
— Это несправедливо. — Он встал, пришёл на кухню, налил себе кофе, сел рядом. — Что делаем сегодня?
— Не знаю. Хочу в парк. Листья уже желтые.
— Отлично. После обеда?
— После обеда.
Они помолчали. Это было хорошее молчание. Не то молчание, которое бывает, когда нечего сказать, и не то, когда говорить страшно. Просто тишина двух людей, которым хорошо вместе.
Телефон лёг Анне экраном вверх, она покосилась. Сообщение от Натальи Дронской, с которой они когда-то вместе учились, а потом потерялись на несколько лет и нашлись через соцсети. Наталья писала: «Ань, привет, давно не виделись, как ты? Слышала, твои родители продали машину. Всё нормально?»
Анна прочитала. Посмотрела в окно. Потом написала ответ: «Привет, Наташ. У меня всё хорошо. С родителями не общаюсь. Машину продали, не знаю деталей».
Наталья ответила через несколько минут: «Ой, понятно. Извини, что спросила».
«Всё норм», написала Анна.
Положила телефон.
Антон смотрел на неё через стол.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто смотрю.
— Мои родители продали машину, — сказала она.
— А. — Он не стал ни спрашивать, ни комментировать. Просто «а».
Анна подумала о том, что они с отцом купили эту машину ещё в девяностые, подержанную, серую, «Жигули» шестой модели, и очень ею гордились. Отец мыл её каждые выходные. Потом не мыл. Потом машина просто стояла во дворе и ездила изредка. Продали, значит. Деньги нужны.
Она подождала внутри себя. Проверила, есть ли там что-то похожее на вину. На жалость. На желание позвонить.
Было немного. Совсем немного. Что-то тихое и далёкое, как эхо звука, который уже затих.
Не было желания позвонить.
— Пойдём гулять сейчас, — сказала Анна. — Не после обеда, а сейчас. Хочу воздуха.
— Хорошо, — сказал Антон. — Дай только умоюсь.
Она надела куртку, шарф, сапоги. Посмотрела на себя в зеркало прихожей. Тридцать три года. Работает старшим аналитиком в консалтинговой компании, получает хорошо, ипотека идёт по графику, ещё двенадцать лет. На подоконнике герань. Рядом Антон шумит водой в ванной. В парке жёлтые листья.
Всё это она сделала сама.
Она вышла на лестничную площадку, пока Антон умывался, и стояла там минуту, смотрела в окно лестничного пролёта. Там был двор, деревья, скамейка. Женщина шла с собакой. Мужчина вёз велосипед.
Анна думала о том, что где-то в этом городе, в квартире с запахом борща и чего-то затхлого, живут двое пожилых людей, которые продали свою машину. Которые, может быть, ругаются. Которые, может быть, говорят друг другу: это она виновата, это из-за неё. А может, молчат. Может, смотрят телевизор каждый в своей комнате и не разговаривают.
Она не знала. Не узнает, наверное.
Это было её решение. Не импульсивное, не злобное. Просто единственное, которое она могла принять и жить дальше.
Дверь открылась, вышел Антон в куртке, с ключами.
— Всё, готов. Идём?
— Идём, — сказала Анна.
Они спустились вниз, вышли на улицу. Октябрьское небо было высоким и бледным. Под ногами шуршали листья.
Они шли рядом, и Антон взял её за руку. Она не убрала руку.
Где-то за кварталом был парк с жёлтыми деревьями. Они шли туда. Это было всё, что нужно было на сейчас.
