Катя откинулась на мягкую полку, вытянула ноги. Вагон новый, купе пустое, за окном заснеженные сосны. Она ехала к мужу. Командировка затянулась на три недели, и вот наконец выходные. Она везла ему паштет из любимой мясной лавки, где они всегда покупали вместе, и новую рубашку, которую долго выбирала в ТЦ. Всё будет хорошо. Они так соскучились.
Она уже разложила косметичку на столике, когда дверь с грохотом отъехала в сторону.
— С вами поедет попутчица. Вы же не против? — проводница даже не взглянула на Катю. — Тут у вас всё купе свободное.
В проходе стояла женщина лет пятидесяти с двумя огромными лоснящимися сумками-тележками. Застиранный пуховик, в руках пластиковый пакет, из которого торчал пучок укропа.
— Конечно, — выдавила Катя, пододвигая свои вещи к стене. — Заходите. У меня билет на нижнюю, если вам неудобно, я могу…
— Нижняя — моя, — отрезала женщина и водрузила пакет на столик. Укроп рассыпался по журнальному столику. — Я Лена. Еду к дочери. У неё там опять всё не слава богу, везу продукты. А вы к кому?
— К мужу, — улыбнулась Катя, стараясь быть любезной. Она смахнула зелень обратно в пакет и убрала косметичку на верхнюю полку, освобождая стол.
Поезд тронулся. Лена раскрыла сумку и принялась перекладывать консервы, издавая громкие смачные звуки. Катя включила наушники, но музыка заглушала мир лишь наполовину.
— Муж-то хоть работает? — не унималась Лена, отхлебнув чай из своей кружки. — Мою Светку угораздило — за шалопая выскочила. Сейчас сидит в декрете, он ей копейки подает. Я и тащу всё на себе. Я мать, я должна.
Катя кивнула. Ей стало неловко за свою благополучную жизнь. Сергей зарабатывал хорошо, копеек она никогда не считала.
Через час Катя достала книгу. Лена включила свет на своей полке, хотя за окном уже смеркалось, и начала звонить.
— Да, Светка, — говорила она громко, чтобы Катя слышала каждое слово. — Я везу тебе масло домашнее и мясо. Только скажи ему, чтобы не жрал. Это твоё, для ребёнка. Ага, он и в прошлый раз всё сожрал. Нет, пусть идёт в магазин, нечего на шее сидеть.
Катя сняла наушники. Неприятно, но она промолчала. Сергей никогда не смотрел, сколько она тратит в супермаркете. Она привыкла — муж добытчик и защита.
Лена повесила трубку и снова уставилась на Катю.
— А ваш-то любит, чтоб вкусно было? Или ему пофиг, как моему зятю? У меня зять — олигарх в своей голове. Приходит, ноги на стол, и жди, пока обслужат. Как тот, боже упаси.
Катя рассказала про паштет. Лена хмыкнула:
— Паштет — пыль. Мужику борщ нужен. Приеду к Светке, встану к плите, пока эта скотина на диване валяется, и наварю. Ребёнок должен есть нормальную еду.
Ночью Лена громко храпела, но Катя не спала. Ей казалось, она слышит свой собственный голос через двадцать лет. Голос женщины, которая превратила жизнь в службу.
Утром Лена снова устроила допрос. Катя показала ей фото мужа на телефоне. Лена прищурилась:
— Молодой он у вас. Не боитесь? Мужики — как псы. Пока сытый — ласковый. У моего покойного, царствие небесное, тоже глаза были… пока я ему детей не нарожала.
Она снова перекладывала банки и вдруг пододвинула пакет с мясом Кате.
— Держи. Положи в свой отсек, у меня тесно. Только смотри, чтоб не пропало. Дорогое, Светке.
Катя вздохнула, взяла пакет — липкий и холодный — положила на свою нижнюю полку. Лена заорала:
— Не туда! Наверх! Там прохладнее! Вы вообще ничего не понимаете в хранении?
В груди кольнуло. Впереди больше суток пути, а она чувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывает директор школы. Она достала телефон, написала Сергею: «Как ты без меня? Я по тебе с ума схожу. Приеду — пойдём в ресторан».
Он ответил через час: «Привет. Ок, только давай в субботу, в пятницу коллеги зовут в баню. Ты же понимаешь».
Катя сглотнула. Коллеги. Баня. Она едет через полстраны, а он планирует баню. Хотела написать что-то резкое, но посмотрела на Лену — та вязала носки и смотрела сериал в телефоне — и передумала. У Сергея есть друзья и работа, он не похож на того зятя. Просто устал.
Через час Катя вышла в тамбур подышать. Лена последовала за ней, взяла за руку — холодную, цепкую.
— Слушай, помоги мне, — сказала она уже не требовательно, а жалобно. — Ты молодая, с деньгами. У тебя сумочка вон какая. Купи мне билет обратно? Я Светке деньги оставлю, а свои потратила. Карта не работает.
Катя похолодела. Сутки Лена проживала свою драму на её глазах, и теперь просила денег. Не для себя — «для дочки».
— Я не могу, у меня только наличные на такси, — соврала Катя.
Лена отпустила руку. Взгляд стал ледяным, злым.
— Ах ты стерва, — тихо сказала она. — Мать не можешь понять? Тебе такси нужнее, чем моему внуку молоко? Таких, как ты, я насквозь вижу. Нарядная, книжки читает, а внутри пустота. Наденешь кружевное бельё, приедешь к своему, ножки раздвинешь, а он тебе потом скажет: всё, родная, поезжай обратно.
Катю задели. Вскочила, ударилась головой о потолок тамбура.
— Вы что себе позволяете?! — закричала она. Впервые в жизни кричала на чужого человека.
— А что такое? — усмехнулась Лена. — Жизнь учить приехала? Думаешь, я глупая? Я живу. А вы, чистоплюи, только из себя строите. Твой муженёк в бане с девочками, а ты ему паштет везёшь. Глупая, глупая.
Катя выбежала из тамбура в коридор. Рыдала, сжимая мобильник с фото Сергея. Проводница, та самая, что заселила Лену, прошла мимо, бросила:
— Чего хотели? Билеты дешёвые, люди всякие.
Катя стояла у окна, смотрела на приближающиеся огни города. Не укладывалось в голове, как она позволила этой женщине залезть к ней в душу. Но Лена залезла. И показала то, что Катя прятала: её «нормальная жизнь» — самообман.
Поезд остановился. Сергей стоял на перроне с букетом, улыбался, раскинул руки:
— Котёнок! Соскучился!
Катя не двинулась. Взяла сумку с паштетом и рубашкой, вышла. Смотрела на мужа и видела того, кто сказал: «Ты же понимаешь». Лена, грубая, затасканная жизнью, была права в одном: Катя слишком долго оправдывала то, что терпеть нельзя.
Подошла к Сергею, остановилась в двух шагах.
— Садись в машину, — сказала спокойно. — Я уезжаю. Остаюсь у мамы на неделю.
— Что? — опешил он. — Катя, ты чего? Из-за бани? Не пойду! Я пошутил!
Она ничего не ответила. Вспомнила липкий пакет с мясом, который Лена заставила тащить, и поняла: всю жизнь тащила чужую ношу, считая своей.
Катя развернулась и пошла к выходу с вокзала. Ей не нужен попутчик, чтобы научиться жить. Ей нужно перестать быть той, кого можно запереть в купе и читать лекции о том, как она должна думать.
В такси смотрела, как тает в зеркале фигура мужа. Вот оно, прозрение. Ты строишь свою жизнь сам — или в неё заселяют попутчиц, у которых билета нет, но есть ключи от твоей головы.
