Диана чувствовала: в их доме что-то изменилось. Еще совсем недавно Тарас возвращался с работы с улыбкой, приносил буханку свежего хлеба, яблоки, мог прижать к себе, поцеловать в щеку. Они вместе садились ужинать, обсуждали день, ругались из-за мелочей, но мирились. Всё было по-человечески, тепло, привычно.
А теперь в дверь заходил чужой мужчина, угрюмый, раздражительный, будто мир ему весь наскучил.
Он перестал смотреть ей в глаза. Даже здороваться иногда забывал.
Сбросит куртку, молча поест и уходит в комнату.
— Что-то случилось на работе? — осторожно спрашивала Диана, убирая со стола.
— Да ничего, — отмахивался он. — Просто устал.
«Устал…» — думала она. — А когда он не устает?»
Сначала пыталась не обращать внимания. Жизнь, как ни крути, прожита немалая, обоим за пятьдесят. У каждого за плечами свои раны, свои ошибки. У них это был второй брак.
У Тараса сын от первой жены, у Дианы — взрослая дочь. Дети живут своими семьями, в их жизнь не лезут. Казалось бы, живи спокойно, без скандалов, без ревности, без борьбы за внимание.
Но спокойствие в последнее время стало тяжелым. Диана ловила себя на том, что старается молчать, не раздражать мужа, угодить.
Она готовила его любимое жаркое, гладила рубашки, ждала, когда он придет, а он всё чаще задерживался, не объясняясь.
— Тарас, ты где был? Уже десятый час, я волновалась, — говорила она, когда он, пахнущий чужим парфюмом, входил в дом.
— Что ты опять начинаешь? Я не мальчишка, чтоб перед тобой отчитываться! — резко бросал он и уходил в спальню.
Она старалась не плакать при нём. Только ночью, лежа рядом, слушала его ровное дыхание и думала: «Может, я стала скучной? Может, надо было быть веселее, интереснее?..»
На следующий день он пришёл рано. Диана, обрадованная, уже поставила чайник, достала из духовки пирог. Но Тарас стоял у двери, не раздеваясь, и лицо у него было каменное.
— Собери свои вещи, — произнёс он ровно. — И освободи квартиру.
Диана замерла.
— Что?..
— То, что слышала. Надоело мне всё. Я хочу пожить один.
Она засмеялась как-то нервно, недоверчиво.
— Опять взъелся, Тарас? Переночуй, утро вечера мудренее.
— Не в этот раз. Я серьёзно, Диана. Собирайся.
Она пыталась заговорить его, уговорить, напомнить, как пережили вместе болезнь его матери, как поддерживали друг друга, когда у неё дочь попала в больницу… Но он словно окаменел.
— Хватит, — сказал он, и глаза его были холодные, как сталь.
Ночью Диана не спала. Всё ждала, что он подойдёт, извинится, скажет привычное:
«Переборщил, прости».
Так ведь уже бывало, они ссорились, потом он смягчался, и всё возвращалось на круги своя.
Но утром, когда она проснулась, Тарас уже был одет и пил кофе.
— Ты ещё здесь? — сказал он без всякой интонации. — Я же попросил тебя уйти.
Слова ударили сильнее пощёчины. Диана стояла, прижимая халат к груди, не в силах поверить.
— И куда я пойду, Тарас? — спросила тихо. — У меня ж квартира занята, дочь там с внуками.
— Не знаю. Это твои проблемы.
Он даже не поднял головы.
Через полчаса она уже складывала в сумку бельё, документы. Каждая вещь напоминала о прожитых годах: вот его любимая чашка, которую она купила в их первую совместную поездку; вот старый плед, под которым они зимой смотрели фильмы. Она остановилась, прижала плед к лицу и заплакала.
— Уходи, — услышала за спиной. — И ключи оставь на тумбочке.
Она взяла сумку, натянула пальто и вышла. На лестнице пахло пылью и старой краской. Тарас не вышел проводить.
Когда дверь за ней захлопнулась, Диана постояла немного, будто надеялась, что он крикнет ей вслед: «Вернись!» Но тишина была глухая.
На улице моросил дождь.
Она подняла воротник, пошла куда глаза глядят, чувствуя только одно: всё закончилось.
Диана долго шла по улице, не замечая, куда ведут ноги. Дождь мелко стучал по зонтикам прохожих, капал ей за воротник. Она не думала, просто двигалась, потому что стоять было невыносимо.
Уже вечером, продрогшая и опустошённая, она вспомнила про знакомую по работе, Галину, которая когда-то сдавала комнату. Позвонила. Голос в трубке был удивлённый, но доброжелательный:
— Конечно, приезжай. Комната свободна.
Так Диана оказалась в стареньком доме на окраине.
Комната небольшая, с облезлыми обоями в мелкий цветочек, узкой кроватью и круглым столиком у окна. Запах стоял тяжёлый: смесь старого белья, дешёвых духов и застоявшегося воздуха. Но всё же это был угол, где можно закрыться и выдохнуть.
Хозяйка, полная женщина лет шестидесяти, говорила мягко:
— Потихоньку обживёшься. Видно ведь, не из праздных сюда пришла.
Диана лишь кивнула.
Первые дни она словно потерялась в пространстве.
Сидела у окна, слушала, как за стеной телевизор бубнит, как скрипит лестница. По вечерам — чай в старой кружке, вязание, чтобы занять руки.
Иногда ловила себя на мысли, что ждёт: вдруг Тарас позвонит. Или придёт, как прежде, виноватый, с цветами. Но телефон молчал.
Однажды, чтобы хоть чем-то отвлечься, Диана решила сходить за продуктами.
Супермаркет оказался рядом, тот самый, где раньше часто бывала с Тарасом.
Она вошла и будто попала в прошлую жизнь: знакомые полки, музыка из колонок, запах свежеиспечённого хлеба. И вдруг замерла.
У кассы стоял Тарас. А рядом с ним молодая, яркая женщина с броской помадой и короткой юбкой.
Зинка. Та самая продавщица, с которой он как-то шутливо перебрасывался словами, пока Диана выбирала фрукты. Тогда она не придала значения, что может связывать мужчину под шестьдесят и молодую женщину, которая ему в дочери годится?
Теперь Зинка смеялась, держала его за руку. Тарас смотрел на неё тем взглядом, каким раньше глядел на Диану когда-то давно.
Они прошли мимо, не замечая её. Диана стояла за стеллажом, прижимая к себе пакет с макаронами. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
— Вот значит как, — прошептала она. — Вот кто занял моё место.
Слёзы сами собой побежали по лицу, но она вытерла их ладонью.
«Не дам им видеть, что мне больно».
Вечером она долго сидела у окна. За стеклом моросил дождь, редкие прохожие спешили по своим делам. Она вспоминала, как год назад Тарас говорил:
— Мне с тобой спокойно, Диана. После всего, что было, я наконец чувствую дом.
«Дом…» — горько усмехнулась она. — «А теперь этот дом не для меня».
Она понимала: в её возрасте найти новую любовь всё равно что выиграть в лотерею.
Никто не ждёт женщину, которая уже прожила лучшее. У неё есть морщины, тяжесть в походке, седина. А у тех, кто моложе, — блеск в глазах и смех без усталости.
Но Диана не собиралась плакать бесконечно. На следующий день пошла в аптеку, купила витамины, краску для волос, крем. Ей казалось, если привести себя в порядок, станет легче.
Она пыталась устроиться на работу уборщицей в детский сад, потом в аптеку, но пока безуспешно.
Хозяйка, увидев её старания, однажды сказала:
— Знаешь, милая, в жизни бывает так, что нас выталкивают не из злости, а чтобы мы нашли что-то лучше.
Диана не ответила. Она не верила, что «лучше» ещё возможно. Но слова хозяйки почему-то запомнились.
Поздно вечером, перед сном, она достала старую фотографию, там они с Тарасом на даче, он держит её за плечи, а она смеётся, прищурившись на солнце. Глаза у обоих счастливые.
Она долго смотрела на снимок, потом аккуратно убрала в тумбочку.
— Всё, хватит, — сказала себе вслух. — Больше не буду ждать.
Прошло больше трёх месяцев. Зима тянулась бесконечно, словно время замедлило ход. Снег ложился на крыши, потом таял, превращаясь в серую кашу, и Диана чувствовала, что живёт, как в тумане.
Утром — работа, вечером — комната с запахом стирки и дешёвого мыла. Всё просто, всё одинаково.
Она устроилась уборщицей в поликлинику. Работа несложная, но утомительная. Полы, окна, коридоры. Зато люди добрые, начальница не придирается, а на руки хоть что-то получает.
Иногда ей даже нравилось вставать пораньше, когда ещё темно, и идти по пустым улицам. Морозный воздух бодрил, и в такие минуты казалось, что всё не зря, просто новый этап.
Она старалась не думать о Тарасе. Даже фотографию его выбросила. Но иногда, когда видела на улице мужчин в таком же пальто, сердце всё равно сжималось.
А по ночам, бывало, снился. Сидят они вдвоём за столом, он улыбается, говорит: «Вернись». Она просыпалась и долго не могла понять, что сон был ложью.
Дочь звонила почти каждый день.
— Мам, приезжай, — уговаривала. — У нас место есть, Никита диван купил.
— Не хочу мешать, — отвечала Диана. — У вас своя жизнь, у меня своя.
Иногда ей действительно казалось, что она стала чужой даже собственным детям. Словно у неё отняли не только дом, но и право быть нужной.
В один из вечеров, возвращаясь с работы, она услышала за спиной знакомый голос.
— Диана?
Обернулась и замерла. Перед ней стоял Тарас. Он изменился. Осунулся, поседел сильнее, взгляд потускнел. На нём был тот самый шарф, который она когда-то ему подарила.
— Не ожидала тебя увидеть, — сказала она, сдержанно.
— Да я… — он замялся, — просто мимо проходил.
Они стояли. Люди спешили мимо, ветер поднимал клочья снега.
— Как ты? — наконец спросил он.
— Живу, — коротко ответила Диана.
Тарас кивнул, будто не знал, что добавить.
— А Зина… — начал он, но Диана оборвала:
— Не надо. Я ничего знать не хочу про Зину.
Он опустил глаза.
— Ладно. Прости, если сможешь.
— Уже простила, — сказала она тихо. — Просто теперь всё по-другому будет в мой жизни.
Он хотел что-то ещё сказать, но передумал.
— Будь здорова, — пробормотал и ушёл, не оглянувшись.
Диана смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. И вдруг поняла: не больно.
Как будто долго болел зуб, а теперь его вырвали. Осталась только тихая усталость.
Вечером она долго сидела у окна. В комнате горела лампа, подоконник обжигал ладони холодом. Она думала: «Наверное, я просто привыкла быть нужной кому-то. А теперь не нужна никому, и страшно от этой тишины».
Но на следующий день, убирая в поликлинике, она заметила, как один пожилой мужчина, пациент, неловко поставил чашку на край скамейки, пролил чай и стал извиняться.
— Да ничего, — улыбнулась Диана, вытирая пол. — Бывает.
— У вас глаза добрые, — сказал он. — Сейчас таких людей мало.
Эти простые слова вдруг согрели сильнее любого одеяла. Она подумала, что, может быть, не всё потеряно. Просто её жизнь теперь другая, без громких чувств, без ожиданий.
Спокойная, размеренная.
Весна в этом году пришла рано. Снег растаял почти за неделю, на крышах закапали сосульки, и воздух впервые за долгие месяцы стал пахнуть свежестью. Диана выходила из дома по утрам и ловила себя на мысли, что ей просто приятно идти по влажным улицам, где воробьи устраивали шумные собрания, а солнце щедро заливало всё вокруг.
Она будто заново училась жить. Купила новое пальто, светлое, чуть молодежное. Сначала сомневалась: «Не по возрасту». А потом решила: а пусть. Ей ведь всего пятьдесят шесть, не восемьдесят.
Подстриглась, покрасила волосы, и хозяйка даже присвистнула:
— Ого, Дианочка, да ты похорошела!
Она улыбнулась в ответ. В зеркале отражалась женщина, усталая, но спокойная.
Однажды вечером, возвращаясь из магазина, Диана встретила соседа, Ивана Семёновича, тихого пенсионера, жившего в соседней комнате.
Он нёс сумку с хлебом и кефиром, а когда увидел её, улыбнулся:
— Диана Сергеевна, а давайте в выходные в парк? Там, говорят, тюльпаны расцвели. Посидим на лавочке, чай возьмём в термосе… Просто подышим воздухом.
Она растерялась. За столько месяцев впервые кто-то предложил ей не жалость, не сочувствие, просто компанию.
— Давайте, — неожиданно для себя ответила она.
В воскресенье они пошли вместе. Парк был залит солнцем, повсюду щебетали птицы, пахло весной и надеждой. Иван Семёнович рассказывал истории из своей молодости, как служил на Севере, как любил рыбалку.
Диана слушала и вдруг почувствовала, что ей… хорошо. Просто хорошо.
— А вы знаете, — сказал он, — у вас добрые глаза. И голос спокойный, как будто всё на свете уже пережили.
Она усмехнулась:
— Может, так и есть.
— Тогда вам осталось только радоваться, — ответил он просто.
Вечером Диана возвращалась домой и шла медленно, наслаждаясь мягким светом заката.
В руках была веточка сирени, которую Иван сорвал для неё. На душе было легко.
Через пару недель от хозяйки она случайно узнала:
— Слышала, твой бывший один остался. Та молоденькая Зинка к другому ушла.
Диана только усмехнулась:
— Что ж… Бывает.
Она поняла, что больше не живёт воспоминаниями. Теперь у неё были утренние прогулки, работа, редкие посиделки с Иваном Семёновичем и тишина, не гнетущая, а мирная.
Она больше не чувствовала себя покинутой. Она просто жила.
