— Ты ей скажи, что нам неудобно. Скажи сам, это твоя мать.
— Лен, ну что ты сразу. Она же не навсегда.
— Андрей, она стоит в прихожей с двумя чемоданами. Двумя. И сумкой. И еще пакетом с какими-то банками.
— Ну и что. Банки это не страшно.
— Андрей.
Лена произнесла его имя так, как произносят, когда больше нечего говорить. Они стояли на кухне, дверь была прикрыта, но не до конца, и оба это понимали. За дверью Нина Васильевна, свекровь, гремела чем-то в прихожей и время от времени издавала вздохи, рассчитанные на то, чтобы их услышали.
— Она сказала, на сколько? — спросила Лена тихо.
— Пока ремонт не закончится.
— А когда закончится?
— Не знаю. Она сказала, месяц, может, полтора.
Лена посмотрела в окно. За окном был март, серый и мокрый, двор с облезшими качелями и голыми тополями. Они жили в этой квартире три года, она и Андрей. Двухкомнатная, на четвертом этаже, с видом на этот самый двор. Квартира была хорошая, просторная по меркам их района, с большой кухней и длинным коридором. Лена знала здесь каждый угол, каждую трещинку на потолке в спальне, каждый скрип второй половицы у двери в ванную.
Это была ее квартира. Только ее.
— Месяц. — Лена повторила слово, как будто проверяла его на вкус. — Андрей, у нас планы на эти выходные были. Мы собирались к Тане поехать.
— Можно перенести.
— А следующие выходные? Тоже перенести?
— Лен…
— Нет, ты мне скажи. Мы с тобой последние две недели ждали этих выходных. Мы хотели отдохнуть, побыть вдвоем, ты забыл?
Он не забыл. Она видела по его лицу, что не забыл. Андрей стоял у холодильника и смотрел куда-то в сторону, в ту сторону, где не было ни Лены, ни матери, где вообще ничего не было, кроме белой дверцы шкафа.
— Лен, ну неудобно же ее гнать. Она мама.
— Я не говорю ее гнать. Я говорю, что она могла позвонить. Хотя бы предупредить.
— Она позвонила.
— За сорок минут до приезда, Андрей. Это не «позвонила». Это поставила перед фактом.
За дверью послышались шаги, и оба замолчали. Нина Васильевна вошла в кухню без стука. Она была женщиной шестидесяти четырех лет, крупной, с хорошей осанкой и привычкой держать голову чуть приподнятой, как будто смотрела на мир немного сверху. Волосы у нее были выкрашены в темно-каштановый, всегда аккуратно уложены. Одевалась она хорошо, следила за собой. При первом взгляде производила впечатление женщины солидной и уверенной в себе.
— Вы чай будете? — спросила она, направляясь прямо к плите.
— Мама, мы только что пили, — сказал Андрей.
— Ну и что. — Нина Васильевна уже снимала с полки незнакомую Лене коробку с травяным чаем, которую, очевидно, привезла с собой. — Я привезла свой, липовый с мятой. Полезно на ночь.
Лена смотрела, как свекровь хозяйски открывает шкафчик в поисках чашек, двигает в сторону Ленину кофеварку, которая всегда стояла на одном и том же месте у правого края, и ставит чайник так, что он загораживает маленький горшок с базиликом.
— Нина Васильевна, я уберу за вас, — сказала Лена. — Вы, наверное, устали с дороги.
— Да какая дорога, полтора часа на автобусе. — Свекровь отмахнулась. — Я не из хрустального стекла. Значит, я в маленькой комнате устроюсь?
Маленькая комната. Лена почувствовала, как внутри что-то коротко сжалось.
— Мы там пока разные вещи держим, — сказала она осторожно.
— Ну так уберете. Там же кровать есть?
— Диван, — сказал Андрей.
— Диван мне подойдет. Я непривередливая.
Она произнесла это так, что в слове «непривередливая» отчетливо читалось другое слово, не произнесенное вслух. Лена поняла его без перевода.
Первую ночь они почти не спали. Лежали в темноте, Андрей смотрел в потолок, Лена лежала на боку, отвернувшись к стене. Через стенку была слышна маленькая комната, там что-то шуршало, скрипело, один раз Нина Васильевна выходила в туалет и долго шла по коридору, шаркая тапочками.
— Ты завтра с ней поговоришь? — спросила Лена в темноту.
— О чем?
— О том, как мы будем жить. О правилах.
— Каких правилах. Это же мама, а не квартирантка.
— Андрей, именно поэтому и нужно поговорить. Потому что с квартиранткой сам по себе разговор получился бы.
Он помолчал.
— Я поговорю, — сказал он наконец. — Не сегодня. Дай ей освоиться.
Лена больше ничего не сказала. Она умела молчать так, что молчание становилось ответом.
Утром Нина Васильевна встала раньше всех. Когда Лена вышла на кухню в половину восьмого, свекровь уже стояла там в халате и готовила что-то на сковороде. Пахло жареным луком.
— Я яичницу сделала, — сообщила она. — Андрей любит с луком. Ты как?
— Я обычно просто кофе утром, — сказала Лена.
— Одним кофе сыт не будешь. — Нина Васильевна поставила перед ней тарелку. — Поешь нормально.
Лена посмотрела на тарелку. Яичница была поджаристая, с хрустящими краями, с луком, который Лена не любила совсем. Она не стала объяснять. Взяла кофе, села и съела половину.
Потом пришел Андрей, сел, посмотрел на завтрак, сказал «о, яичница» с той теплотой в голосе, которая бывает только при встрече с чем-то из детства. И Нина Васильевна просветлела лицом и поставила перед сыном полную тарелку.
Лена допила кофе, поставила чашку в мойку и пошла одеваться на работу. Она работала менеджером в небольшой логистической компании, ехать было минут двадцать на метро. Андрей работал там же, только в другом отделе, но они давно уже ездили по отдельности. Просто так получилось, у каждого был свой ритм.
В тот день, пока она сидела на работе и разбирала накладные, Нина Васильевна переставила на кухне всю посуду. Лена обнаружила это вечером, когда полезла за кружкой на привычное место, а кружки там не оказалось.
— Я рационально расставила, — объяснила свекровь, не отрываясь от телевизора. — Тяжелое вниз, легкое наверх. Так удобнее.
— Мне было удобно, как было, — сказала Лена.
— Привыкнешь.
Андрей в этот момент возился с ноутбуком в комнате. Лена зашла к нему и закрыла дверь.
— Она переставила всю посуду.
— Ну и что.
— Андрей, это моя кухня.
— Лен, ну не делай из этого трагедию. Ну переставила. Переставь обратно.
— А потом она переставит снова. И потом снова. И ты снова скажешь «ну и что».
Он поднял на нее глаза. В них было то выражение, которое она научилась распознавать за четыре года брака. Это было выражение человека, которого тянут в разные стороны и который изо всех сил делает вид, что никакого натяжения нет.
— Потерпи немного, — сказал он. — Я прошу тебя. Ради меня.
Лена смотрела на него секунду, потом кивнула и вышла из комнаты. «Ради меня». Как будто это были не четыре года общей жизни, не общий дом, не планы, которые они строили вместе. Как будто она была сторонним человеком, которого он о чем-то просит.
Три дня прошли так же. Нина Васильевна просыпалась рано, готовила то, что считала нужным, комментировала, как Лена режет овощи («слишком крупно, так не проваришь»), как она вешает полотенца («надо расправлять, а не так»), как она хранит хлеб («в пакете черствеет, надо в хлебнице»). Каждое замечание было небольшим, почти незаметным. Взятое отдельно, каждое из них можно было принять за заботу или за привычку старшего человека. Но вместе они складывались во что-то другое.
На четвертый день Нина Васильевна сказала:
— Лен, у тебя тут полы давно не мытые. Я вижу по плинтусам.
Лена в этот момент мыла посуду. Она не обернулась.
— Я мыла в пятницу.
— Значит, плохо мыла. Я завтра сделаю сама, раз уж живу здесь.
— Не нужно. Я сама.
— Ну сама так сама. — Нина Васильевна помолчала. — Только сделай нормально, а не так, чтобы к вечеру уже опять грязно.
Лена выключила воду. Вытерла руки. Повернулась.
— Нина Васильевна, я хочу вас попросить кое о чем.
— Слушаю.
— Пожалуйста, не комментируйте, как я веду хозяйство. Я живу здесь три года и справляюсь.
Свекровь смотрела на нее без особого удивления, как смотрят на ребенка, который говорит что-то не совсем понятное.
— Я не критикую, — сказала она спокойно. — Я просто говорю.
— Это одно и то же.
— Ну ладно, ладно. — Нина Васильевна подняла руки в жесте показного миролюбия. — Не буду говорить. Ты уж прости, если что.
Это «если что» стояло в конце фразы, как декоративный гвоздь. Он ничего не держал, просто торчал.
Вечером, когда Нина Васильевна ушла к себе, Лена сидела на кухне с чаем и думала. Она была женщиной сорока одного года, спокойной по натуре, не склонной к лишним эмоциям. Она умела ждать и умела молчать, когда это было нужно. Но она также хорошо понимала разницу между терпением и капитуляцией. И сейчас, сидя с кружкой в руках, она чувствовала, что эта граница где-то близко.
На пятый день, в субботу, Нина Васильевна попросила помочь ей разобрать чемоданы. Не один, а оба.
— Мама, ты же сказала месяц, — сказал Андрей.
— Ну и что. Жить из чемодана неудобно. Надо вещи разложить.
Лена стояла в дверях маленькой комнаты и наблюдала, как свекровь достает из второго чемодана плотно сложенные вещи. Много вещей. Зимние свитера, летние платья, обувь в мешочках, какие-то коробки с лекарствами, рамки с фотографиями. Она достала фотографию Андрея лет пяти, в матроске, и поставила на полку над диваном.
— Нина Васильевна, — сказала Лена, — вы с собой привезли вещи на все сезоны.
Свекровь не ответила сразу. Она аккуратно расправила юбку и повесила ее в шкаф, который раньше был забит Лениными старыми куртками.
— Ремонт затянется, — сказала она наконец. — Строители говорят, до лета.
— До лета. — Лена произнесла это ровно, без интонации.
— Ну да. Они там все переделывают, стены передвигают. Нельзя же жить в пыли.
— Вы раньше об этом не говорили.
— Да я и сама не знала точно.
Лена вышла из комнаты. Нашла Андрея на балконе, где он курил, хотя обычно старался на балконе не курить, Лена этого не любила.
— Ты слышал?
— Слышал.
— До лета, Андрей.
— Лен…
— Это три месяца. Три. И это «до лета», то есть, может, и дольше.
Он затушил сигарету о перила, отвернулся.
— Она одна, понимаешь? Там ремонт, ей некуда идти.
— Есть сестра твоей матери. Есть ее подруга Зинаида, они дружат тридцать лет. Есть гостиница, в конце концов.
— В гостиницу я маму не отправлю.
— Я не говорю отправить. Я говорю, что есть варианты. Она выбрала наш.
— Потому что мы семья.
— Андрей, мы с тобой тоже семья. Ты об этом помнишь?
Он посмотрел на нее. Потом снова в сторону двора, на серое небо над крышами.
— Что ты от меня хочешь, Лена?
— Чтобы ты поговорил с ней. Не просил меня терпеть, а поговорил с ней и обозначил, как мы живем.
— Я поговорю.
— Когда?
— Скоро.
Она не стала больше ничего говорить. Зашла в комнату, закрыла балконную дверь и легла на кровать с телефоном. Написала подруге Кате: «Можем перенести на следующие выходные?» и получила в ответ: «Конечно, что случилось?» Написала: «Свекровь приехала». Катя ответила: «Ох. Удачи тебе.»
«Удачи» было именно то слово.
Следующая неделя шла своим чередом. Нина Васильевна освоилась окончательно. Она стала готовить каждый день, причем готовила много, как будто в доме жило несколько человек. Борщ на три дня, котлеты в количестве, пироги по выходным. Лена не могла сказать, что еда была невкусной. Нина Васильевна умела готовить, это было бесспорно. Но каждый раз, когда Лена брала кастрюлю из холодильника и разогревала то, что приготовила не она, она чувствовала себя гостьей в собственном доме.
Однажды вечером она зашла на кухню и обнаружила, что свекровь перебирает ее бакалею. Буквально перебирает, достает крупы, проверяет даты, что-то выкладывает на стол.
— Что вы делаете? — спросила Лена.
— Порядок навожу. Тут у тебя рис прошлогодний, и гречки мало. Надо в магазин.
— Нина Васильевна.
— Что?
— Это мои продукты. Пожалуйста, не трогайте их без моего ведома.
Свекровь посмотрела на нее с тем же спокойным удивлением, что и раньше.
— Ты обиделась?
— Я прошу вас не трогать мои вещи без разрешения.
— Вот уж не думала, что крупа может быть поводом для обиды. — Нина Васильевна поставила банку обратно. — Я хотела как лучше.
«Я хотела как лучше». Эта фраза в устах Нины Васильевны была универсальным ключом ко всему. Ею можно было открыть любой замок и закрыть любой разговор.
Андрей в тот вечер спросил Лену: «Ты опять поругалась с мамой?»
Слово «опять» появилось в их разговорах само собой, как сорняк. Лена обратила на него внимание.
— Я не ругалась. Я поставила границу.
— Она расстроилась.
— Хорошо.
— Лен, ну зачем ты так.
— Как «так»? Андрей, она трогает мои вещи. Она переставляет мою посуду. Она готовит на моей кухне так, как будто это ее кухня. Она делает замечания по любому поводу. Что именно тебя в этом удивляет?
— Она просто такая. Она всегда такая была.
— Я знаю. Поэтому я и говорю с ней сама, раз ты не хочешь.
Он замолчал. В этом его молчании было что-то, что Лена не могла точно назвать. Не равнодушие, нет. Скорее что-то вроде усталости или страха. Как будто любой разговор с матерью требовал от него такого усилия, что он предпочитал обходить его стороной.
Она его понимала. Она даже жалела его иногда. Но жалость не могла стать заменой разговора.
На второй неделе Нина Васильевна позвонила своей сестре Галине Васильевне и та приехала в гости. Это была женщина той же комплекции, но погромче и поживее. Они с Ниной Васильевной сидели на кухне, пили чай и разговаривали так, как разговаривают люди, которые хорошо знают друг друга и давно перестали сдерживаться в высказываниях.
Лена проходила мимо и слышала обрывки.
— …квартира большая, комнаты хорошие…
— …Андрюша хорошо зарабатывает, я знаю…
— …она, конечно, девочка нормальная, но…
Это «но» повисло в воздухе. Лена не стала задерживаться у двери. Зашла в спальню, закрыла дверь и позвонила Кате.
— Катя, она привезла сестру.
— Зачем?
— Не знаю. Они там сидят и обсуждают.
— Что обсуждают?
— Меня, судя по всему.
Катя помолчала.
— Слушай, а Андрей что?
— Андрей рад, что мама приехала. По-своему рад. Он соскучился. Я понимаю. Но он не видит, что происходит, или делает вид, что не видит.
— Или видит, но не знает, что делать.
— Это не оправдание.
— Нет, не оправдание, — согласилась Катя. — Но объяснение.
Галина Васильевна уехала поздно вечером. Уходя, она потрепала Лену по руке и сказала с теплотой в голосе: «Ты уж не обижайся на Нину, она человек прямой, но сердце у нее золотое». Лена улыбнулась и сказала: «Я не обижаюсь». Это была неправда, но некоторую неправду произносить необходимо, просто чтобы день закончился.
Все изменилось в следующую субботу.
Лена сидела в маленькой комнате и разбирала коробки, которые они с Андреем отодвинули к стене, когда приехала Нина Васильевна. В этих коробках было кое-что важное: детские вещи, которые они начали собирать. Они с Андреем несколько месяцев назад решили, что хотят ребенка. Не спеша, без давления, просто решили, что пора. Лена купила несколько вещей, совсем немного: одеяло, несколько ползунков, маленькую игрушку. Она поставила коробки сюда именно потому, что думала: эта комната когда-нибудь станет детской.
Она сидела с одеялом на коленях и слышала, как в прихожей Нина Васильевна с кем-то разговаривает по телефону. Голос у нее был деловой, распорядительный.
— Да, комната небольшая, но мне хватит. Диван убрать, поставить нормальную кровать. Шкаф пусть переставят к стене. Да, я скажу Андрею, он поможет.
Лена застыла.
— Ну так приезжайте в следующую субботу, я договорюсь. Нет, раньше не надо, надо собрать вещи сначала.
Лена встала. Положила одеяло обратно в коробку. Вышла в коридор.
Нина Васильевна убрала телефон и посмотрела на невестку.
— А, ты здесь.
— Что это было? — спросила Лена.
— Что? А, это я насчет мебели. Мне знакомый привезет нормальную кровать, у него есть. Этот диван у меня спину ломит.
— Нина Васильевна, вы сказали «убрать диван, поставить кровать». Это значит, вы планируете оставаться.
— Ну и что, что оставаться. Пока ремонт идет.
— Вы сказали «шкаф переставить». То есть перебрать мою комнату.
— Твою? — Нина Васильевна подняла брови. — Это гостевая комната.
— Это наша с Андреем комната. И мы ее планировали.
— Под что планировали?
Лена не стала отвечать. Она почувствовала, как внутри что-то сдвинулось.
— Нина Васильевна, давайте поговорим откровенно.
— Давай.
— Вы приехали на месяц, теперь оказывается, что до лета. Теперь вы зовете грузчиков переставлять мебель. Это уже не гости. Вы планируете переехать насовсем?
Свекровь помолчала. Потом сказала спокойно:
— А если и переехать, то что? Я мать Андрея. Мне некуда идти.
— Есть куда идти. Мы это уже обсуждали.
— С кем обсуждали? Ты за моей спиной с Андреем договаривалась?
— Нина Васильевна, я живу с Андреем. Мы разговариваем. Это называется «жить вместе».
— Живете, значит. — Свекровь посмотрела на нее внимательно. — Слушай, Лена, я понимаю, что ты хозяйка здесь, хочешь этим напомнить. Но Андрей тоже здесь хозяин, он мой сын.
— Андрей здесь не хозяин.
Это вырвалось раньше, чем Лена успела подумать. Она не планировала говорить это так, сейчас, в прихожей. Но слова уже были сказаны, и они висели между ней и свекровью.
— Что ты сказала? — тихо произнесла Нина Васильевна.
Лена сделала вдох. Выдох. Когда она заговорила снова, голос у нее был ровным.
— Эта квартира принадлежит мне. Только мне. Я купила ее до брака на деньги своего отца. Андрей здесь прописан, но он не собственник. У него нет прав на эту квартиру, и поэтому вопрос о том, кто здесь будет жить, решаю я.
Нина Васильевна молчала. На ее лице происходило что-то, что Лена не решилась бы назвать точным словом. Это была не злость. Это было что-то похожее на то, как ломается что-то привычное.
— Андрей знает об этом? — спросила она наконец.
— Андрей знает. Он знал с самого начала.
Пауза.
— Значит, ты ему этого не простишь.
— Я не говорю про прощать или не прощать. Я говорю про факты. Факт один: это моя квартира. Пока вы здесь в качестве гостя, я рада вам помочь. Но переехать насовсем, занять комнату, которую мы планировали для другого, привезти грузчиков и мебель без разговора с нами, это невозможно. Это я вам говорю прямо.
Нина Васильевна медленно пошла к своей комнате. Уже у двери обернулась.
— Я поговорю с Андреем.
— Хорошо, — сказала Лена. — Говорите.
Разговор между Андреем и матерью состоялся в тот же вечер. Лена не слышала его целиком, она ушла на кухню и закрыла дверь. Слышала только тон: сначала ровный, потом повышающийся, потом голос матери с обидой и голос Андрея, который звучал так, как звучит человек, которого прижали к стенке.
Потом он вышел на кухню. Сел напротив Лены. Молчал несколько секунд.
— Ты могла предупредить меня, что скажешь ей про квартиру.
— Ты мог предупредить меня, что она приедет навсегда.
Он посмотрел на нее.
— Ты знала?
— Нет. Я догадывалась. Как и ты, Андрей. Ты же видел, что она привезла. Ты видел, сколько вещей. Ты слышал, как она говорила «до лета». Ты просто не хотел думать о том, что это значит.
Он опустил глаза.
— Что мне теперь с ней делать.
— Поговорить. Честно. Как взрослый человек с взрослым человеком.
— Она обиделась.
— Пусть обижается. Обида пройдет. А если не поговорить, то не пройдет ничего.
Он молчал долго. Потом встал, налил себе воды, выпил стоя у мойки.
— Ты злишься на меня?
— Я не злюсь. Я устала.
Следующие два дня в квартире было холодно. Не в смысле температуры. Нина Васильевна разговаривала с Леной подчеркнуто вежливо, с той пронизывающей вежливостью, которая хуже открытой ссоры. Говорила «пожалуйста» и «спасибо» и больше не трогала ничего на кухне без спроса. Андрей ходил тихий и немного потерянный.
А потом позвонила Галина Васильевна.
Лена была на работе, когда Андрей написал: «Тетя Галя звонила. Говорит, ты обидела маму». Лена написала: «Мы поговорим вечером».
Вечером она нашла его в прихожей, он только что пришел домой.
— Расскажи мне, что сказала Галина Васильевна.
— Говорит, что ты поставила маму на место. Что ты сказала ей про квартиру нарочно, чтобы унизить.
— Я сказала правду. Унижение это интерпретация.
— Лен, она расстроена.
— Андрей, она планировала въехать в нашу квартиру насовсем. Без разговора. Уже грузчиков нашла. Я должна была промолчать?
— Нет. Но… — Он остановился.
— Но что?
— Она говорит, что ты сноха, что должна уважать.
Лена посмотрела на него. Долго смотрела.
— Тетя Галя говорит, что я должна уважать. А что ты говоришь?
Он не ответил сразу. Снял куртку, повесил. Разулся. Прошел на кухню, поставил чайник.
— Ты права, — сказал он наконец, спиной к ней. — В том, что это твоя квартира. И в том, что она не предупредила. И в том, что я должен был раньше поговорить с ней.
— Тогда зачем ты мне пересказываешь, что говорит Галина Васильевна?
— Не знаю. Наверное, потому что я между вами.
— Андрей, ты не между нами. Ты на моей стороне. Мы женаты. Ты давно должен был решить, где ты стоишь.
Он обернулся.
— Это звучит как ультиматум.
— Это не ультиматум. Это вопрос о том, что для тебя главное.
Чайник закипел. Он налил кипяток в кружку, стоял, смотрел на нее.
— Ты, — сказал он. — Ты главное. Ты и то, что мы с тобой строим. Я просто не всегда умею это показывать правильно.
— Я знаю. Я вижу это. Но знать и видеть недостаточно, если ты каждый раз молчишь, когда надо говорить.
Через два дня позвонил еще один человек. Двоюродный брат Андрея, Михаил, живший в том же городе, что и Нина Васильевна. Он позвонил Андрею, и Андрей разговаривал с ним долго, закрывшись в спальне. Лена слышала только, что разговор был неприятным. Андрей вышел с лицом, на котором что-то произошло.
— Что? — спросила Лена.
— Миша говорит, что мама очень расстроена. Что ты ей наговорила. Что я не должен позволять жене так обращаться с моей матерью.
Лена молчала.
— И что еще он говорит?
— Что раз квартира твоя, то ты этим и пользуешься. Что это нечестно.
— Интересно. То есть если бы квартира была его, это было бы честно?
Андрей сел на диван. Потер лицо руками.
— Лен, я устал.
— Я тоже устала.
— Нет, я устал от всего этого. От того, что мне звонят и говорят, что я должен делать. Мне двадцать лет звонят и говорят, что я должен делать. Сначала мама, теперь Миша. — Он поднял голову. — Я не хочу больше это слушать.
— Тогда скажи им.
Он смотрел на нее.
— Скажи им то, что сказал мне. Что ты устал. Что ты сам знаешь, что делать.
— А вдруг они обидятся?
— Обидятся. И что тогда случится?
Он думал. Долго, по-настоящему думал, а не делал вид.
— Ничего не случится, — сказал он наконец. — Это просто обида. Она проходит.
— Да.
— Значит, мне нужно поговорить с мамой нормально.
— Да.
— Не через Мишу и не через тетю Галю. Самому.
— Да.
Он встал.
— Я пойду к ней сейчас.
— Хорошо.
Лена осталась на кухне. Налила себе воды, села у окна. Был уже поздний вечер, во дворе горели фонари, на детской площадке никого не было. Она сидела и слушала, как за закрытой дверью маленькой комнаты разговаривают два человека.
Она не слышала слов. Слышала только ритм. Сначала ровный, потом там что-то качнулось, голос Нины Васильевны поднялся и осекся, потом долгая тишина, потом снова голос Андрея, тихий, но не мягкий. Не тот мягкий голос, которым он обычно разговаривал с матерью. Другой.
Разговор длился минут двадцать. Потом Андрей вышел.
Лена посмотрела на него.
— Как?
— Нормально, — сказал он. — Я сказал ей, что она не переедет сюда насовсем. Что мы рады ей помочь, пока идет ремонт, но это наш дом и мы живем по нашим правилам. И что Миша и тетя Галя не имеют отношения к тому, как мы устраиваем свою жизнь.
— Она что-то ответила?
— Сказала, что я изменился.
— И?
— И я сказал: да, изменился. Я вырос.
Лена смотрела на него секунду. Потом встала, подошла и обняла его. Он обнял ее в ответ. Они стояли на кухне, и в квартире было тихо, только за окном шумел ветер.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Не совсем, — сказал он честно. — Но буду.
Следующие дни были другими. Не легкими, нет. Нина Васильевна притихла, но притихла так, как тихнет гроза не потому, что прошла, а потому что пока не разошлась. Она перестала делать замечания, перестала трогать посуду и бакалею, готовила только когда Лена сама просила, и то немного.
Однажды утром Лена вышла на кухню и обнаружила, что свекровь сидит с чашкой чая и смотрит в окно. Не в телевизор, не в телефон. Просто в окно.
Лена налила себе кофе. Помолчала. Потом спросила:
— Нина Васильевна, как там ремонт?
Свекровь подняла голову.
— Говорят, закончат в конце апреля.
— Это хорошо.
Пауза.
— Я понимаю, что я вам тут мешала, — сказала вдруг Нина Васильевна. Не с горечью, просто как факт. — Я понимаю, что у вас своя жизнь.
Лена держала кружку двумя руками.
— Вы не мешали. Просто нам нужно было выстроить как-то по-другому.
— По-другому это значит как?
— Это значит, что когда вы в гостях, вы гость. А не хозяйка.
Нина Васильевна посмотрела на нее долгим взглядом.
— Ты резкая, — сказала она.
— Вы тоже резкая, — сказала Лена.
Что-то мелькнуло в лице свекрови. Может быть, это было похоже на улыбку. Небольшую, едва заметную.
— Похоже, — согласилась она.
За окном светало, апрель уже стучался в стекло, тополя во дворе начинали выпускать первые клейкие листочки. Они сидели на кухне, две женщины, которые никогда не стали бы подругами, но, может быть, могли стать чем-то другим. Не враги. Просто два разных человека, которым предстоит жить в одном мире, пусть и не под одной крышей.
Неделю спустя, в пятницу вечером, Андрей поставил на кухне бутылку вина. Обычную, из магазина у дома, с простой этикеткой.
— По какому поводу? — спросила Лена.
— Просто так.
Они сели за стол. Нина Васильевна была у себя, по телевизору что-то тихо говорили.
— Лен, — сказал Андрей, — я хочу сказать тебе кое-что.
— Говори.
— Я облажался. Не в одном месте, в нескольких. Я должен был поговорить с мамой раньше, когда она только приехала. Я должен был не просить тебя терпеть, а самому решать. Я это понимаю.
Лена слушала его.
— И я хочу, чтобы ты знала, что я это понимаю не потому, что ты мне сказала. А потому что я сам увидел, что происходит. Как я тебя подставлял каждый раз, когда говорил «потерпи».
— Хорошо, что увидел.
— Я не хочу, чтобы это снова так было.
— И я не хочу.
Он налил в бокалы, придвинул ее к ней.
— Мы будем делать детскую в той комнате?
Лена посмотрела на него. Потом посмотрела на бокал с вином.
— Да, — сказала она. — Будем.
Они выпили молча. За окном стемнело, в кухне горел теплый свет, и где-то в глубине квартиры работал телевизор у свекрови, и это было совершенно обычным звуком, просто звуком, без веса.
Нина Васильевна уехала в конце апреля, когда ремонт закончился. Андрей помог ей перевезти вещи, провел у нее там полдня, помог расставить мебель. Вернулся домой поздно вечером, усталый, но другой.
— Как она? — спросила Лена.
— Нормально. Рада, что домой. — Он снял куртку, повесил. — Она сказала, что ты хороший человек. Что она просто не умеет иначе.
— Я знаю, что не умеет.
— Ты не обижаешься?
Лена подумала. По-настоящему подумала, прежде чем ответить.
— Нет. Я устала обижаться. Обижаться это тоже работа, и я решила ее не делать.
Андрей смотрел на нее.
— Ты знаешь, — сказал он, — ты очень сложный человек.
— Ты тоже, — сказала она.
— Наверное, поэтому мы подходим друг другу.
Она не ответила. Просто улыбнулась и пошла на кухню ставить чайник. За окном был апрельский вечер, теплый и немного влажный, и тополя во дворе уже зеленели по-настоящему.
Через несколько дней она разобрала коробки в маленькой комнате. Достала одеяло, ползунки, маленькую игрушку. Разложила их на диване. Постояла немного, глядя на них.
Потом позвонила Кате.
— Катя, ты свободна на следующих выходных?
— Для тебя всегда. Что, всё?
— Всё, — сказала Лена. — Приезжай, расскажу.
— Живые оба?
— Живые. И даже, кажется, договорились.
— Это называется победа, — сказала Катя.
— Это называется жизнь, — ответила Лена.
