О том, что между Егором и Любавой с самого детства пробежала искра, в их небольшом селе знали все. Соседи посмеивались, когда пацаны дразнили девчонку «невестой Егора», а её щёки заливал густой румянец. Но годы шли, детская дружба крепла, и к тому моменту, когда они окончили школу, уже ни у кого не оставалось сомнений — это всерьёз и надолго.
Егор был на два года старше. Пока Любава заканчивала десятый класс, он уже получил аттестат и работал в местном хозяйстве. Но главное событие маячило впереди — осенью парню предстояло отправиться в армию.
«Мне осенью в армию, — сказал он Любаве, когда они сидели на лавочке у её дома, глядя, как заходящее солнце золотит верхушки старых берёз. — Какая свадьба сейчас? Вот вернусь — тогда и поговорим».
Любава, провожая любимого, обещала ждать и писать письма два раза в неделю. Ему тоже было тяжело расставаться, хотя в Любаве он был уверен. Два года — срок нешуточный, всякое бывает.
«Жди обязательно, — сказал он на прощанье, крепко обнимая девушку. — Вернусь — поженимся. Это я тебе точно обещаю».
На вокзале, на виду у всех, они поцеловались по-настоящему, по-взрослому. Вагон тронулся, Егор долго махал рукой из окна, а Любава стояла на перроне, не в силах сдержать слёзы.
Дома она проплакала три дня подряд. Мать, женщина суровая, но справедливая, не выдержала.
«Да что ты в самом деле? — сказала она, войдя в комнату дочери. — Все ребята служат, возвращаются лучше, чем были. Хватит реветь, а то беду накличешь. Неужели не понимаешь, что зря Бога гневишь своими слезами?»
Может, эти слова подействовали, а может, просто устала Любава реветь. Она устроилась на работу на ферму, и жизнь потекла по-новому. С работы — домой, с домашними делами — к письменному столу. Только в почтовый ящик она заглядывала по сто раз на дню, даже если письмо уже получила.
Письма от Егора приходили исправно, раз в неделю, аккуратные, сложенные треугольничками. Она писала ему чуть ли не каждый день. «Книжки бы писала, миллионершей уже была бы, — смеялись над ней подруги. — А так только на тетрадки да конверты тратишься».
Любава только отмахивалась. Ей казалось, что таким образом она хоть чуть-чуть ближе к любимому. Его отправили служить далеко, через всю страну. Туда не съездишь, а то бы кто её удержал.
Но всё проходит. Прошли и годы разлуки.
—
Егор вернулся возмужавшим, серьёзным, неулыбчивым. Он и до армии был парнем с крутым нравом — к нему не очень-то кто мог сунуться. Только Любава его не боялась. Тем, наверное, и привлекла. Вернулся — и вовсе мужиком стал. Суровым, молчаливым, с тяжёлым взглядом.
Любава встретила его на вокзале, повисла на шее, плачет и целует, а он улыбался одними губами, поцеловал как чужую и сказал:
«Я к себе вечером зайду. Сейчас с мамкой побыть надо».
Пошла Любава домой, с трудом сдерживая слёзы. Что-то было не так. Не тот взгляд, не те слова, не то тепло.
Через несколько часов Егор, как и обещал, зашёл в дом к любимой. Обстоятельно, деловито поздоровался, за стол сел, от угощений отказался — «дома обкормили» — и без особых прелюдий заявил родителям девушки:
«Я пришёл у вас руки и сердце Любавы просить. Она, как я понимаю, тоже согласна».
Об этом и вопрос не стоял. Конечно, согласна. И родители спорить не собирались, хотя мать Любавы, глядя на серьёзное, почти суровое лицо будущего зятя, внутренне сжалась. Что-то не то было в этом предложении. Слишком деловито, слишком официально, будто не о любви речь шла, а о сделке.
Дома жених с невестой не засиживались — пошли гулять. Родители же остались обсуждать предстоящую свадьбу и будущую жизнь дочери, которая виделась им не такой уж радужной.
Вернулась Любава домой за полночь, счастливая, сияющая. Разговаривать особо не было времени. Только утром мать решилась.
«Я понимаю, Любаша, что отговаривать тебя сейчас бесполезно, — осторожно начала она, помешивая чай в кружке. — Но всё же… Тяжёлый он человек, по всему видно».
«В каком смысле? — весело удивилась Любава, не понимая, о чём мать. — Что значит «тяжёлый»?»
«Посмотри, — вздохнула мать. — Вроде предложение пришёл делать, а сам сидит деловой такой, будто сделку какую оформляет. Ни улыбки, ни тепла. И на тебя смотрит… как на вещь, которую приобрёл».
«Ну зачем ты, мама, так говоришь? — обиделась дочь. — Во-первых, я не за всю семью замуж выхожу, а только за него. А во-вторых, он совсем не такой, как тебе кажется. Ты не подумала о том, что он, может быть, просто стесняется? Он же не каждый день делает предложение!»
«Дай-то бог, если так, — вздохнула мать. — Я ведь вам обоим только счастья желаю. Свекровь твою будущую я с детства знаю. С таким характером девчонка была, а сейчас и того хуже…»
«А мы, между прочим, с ней не собираемся жить! — перебила Любава. — Ему от бабушки дом достался в соседнем селе. Туда он меня и заберёт».
У Любавы, оказывается, был уже готов сценарий будущей жизни. Мать только руками развела: «Я и говорю, что только счастлива за тебя буду. И отговаривать тебя никто не пытается. Все понимают, что это бесполезно. А только всё равно не лежит у меня к нему душа».
Но когда-то слова самой заботливой и мудрой мамы имели значение для безответно влюблённой девушки? Любава всё равно вышла бы замуж за Егора, даже если бы весь свет был против. Ведь у них же любовь, проверенная временем, расстоянием, письмами, ожиданием.
—
Встретились родители, начали обговаривать свадьбу. Сам Егор чуть ли не круглыми сутками пропадал в соседнем селе, где приводил в порядок бабушкин дом — то самое семейное гнездо, где им предстояло жить. Любава помогала ему по мере сил, потому что она ещё работала, а он устраиваться пока не стал — решил сначала с домом разобраться.
После свадьбы, которую справили скромно, по-деревенски, но весело, они переехали в своё новое жилище. Домик был маленьким, но крепким, сложенным из толстых брёвен, с резными наличниками и уютным крылечком. «Настоящий пряничный домик», — смеялась Любава, подходя к своему семейному гнезду.
Они действительно были там счастливы, тем более что вскоре после свадьбы Любава сказала, что ждёт ребёнка. Егор обрадовался и буквально носил свою любимую на руках. Устроился на работу на тракторную станцию, неплохо получал, заботился о доме, о семье.
Вот только очень скоро Любаве стало казаться, что они не молодые супруги, а люди, уже прожившие довольно долгую жизнь вместе. Не было никаких молодёжных развлечений. Даже чтобы в кино сходить, надо было Егора долго уговаривать. Один ответ: «Тебе что, телевизора мало? Очень надо в толпе толкаться».
Со временем Любава привыкла. К тому же она ждала ребёнка, и теперь ей было не до развлечений.
Со второй половины беременности начались проблемы. Молодую женщину отправили в больницу на сохранение. Сын Егора и Любавы появился на свет на седьмом месяце. Мальчик родился здоровым, просто недоношенным и слабеньким. Из-за этого в больнице они пролежали целый месяц. И только потом Егор забрал жену и сына домой.
Новоиспечённые бабушки наперебой предлагали помощь Любаве, но Егор в своей деликатной манере обеим отказал.
«Какая ещё помощь? — сказал он. — У нас один ребёнок родился, а не семеро. С одним мы уж как-нибудь справимся».
«Так ведь и слабенький он, да и Любава непривычная пока. Что она там умеет?» — убеждали взрослые женщины.
«А вы что умели? — ответил Егор. — Нету таких баб, которые не научились бы с детьми обходиться. И Любава моя не дурнее других. Справимся, не волнуйтесь».
Бабушек такая отповедь даже обидела, но они осознали, что спорить с молодым отцом бесполезно. Не хочет он, чтобы в их совместную самостоятельную жизнь лезли люди, которых он считает посторонними. Пусть это даже и родные его и Любавы матери.
—
Сомнения в душу Егора закрались ещё тогда, когда ребёнок родился через семь месяцев после свадьбы. Он слышал, что такое бывает, но почему именно с ними? Сам он сомнениям таким воли не давал. Не могла Любава ему изменить — и никогда бы в это не поверил, если бы лучший друг Николай не открыл ему глаза.
Произошло это через месяц после рождения сына, которого назвали Денисом. Егор как раз возился во дворе, ставил фундамент для будущей бани. Любава была в доме с ребёнком. Оба мужчины знали, что Любава Николая на дух не переносит. Потому Егор приглашать в дом не стал, да и Коля не собирался заходить. Он просто перелез через невысокий забор, выставил бутылку водки на шаткий столик и поздравил друга.
«Привет, молодой папаша, — сказал Николай, хлопнув Егора по плечу. — Что это ты не с детём нянчишься, а уже по хозяйству возишься?»
«Деловой я мужик, — ответил Егор, не отрываясь от работы. — Баня и ребёнку нужна, для него и делаю. А нянчиться с ним сейчас пускай Любава пока возится. Мне-то какой смысл? Малыш ещё ничего не понимает, глазами хлопает — и всё. Вот подрастёт — вместе будем по хозяйству шуршать».
«Ну да, маленькие-то они все хорошие. И свои, и чужие, — задумчиво протянул Николай. — Это когда подрастёт — сам увидишь, по какой части он шустрый будет».
«О чём это ты?» — насторожился Егор, не сразу поняв, к чему клонит приятель, но почувствовав что-то неприятное.
«Я сам сплетничать не мастер, — замялся Николай, разливая водку по стаканам. — Просто обидно мне за тебя. Из армии приехал, толком не погуляв, — на тебе, сразу жениться. И опять — оглянуться не успели — беременность».
«С одной стороны, чего тянуть, а с другой… с чего бы это ребёнку семимесячным родиться? Странно всё это».
«Вроде ты на побывку не приезжал за два месяца до этого, — добавил он как бы невзначай. — И вдруг такое».
«Бывает, по-моему, ничего особенного нет, — с сомнением протянул Егор, но голос его дрогнул.
«Странного бы не было, если бы вы пять лет уже прожили, — настаивал Николай. — Я же говорю — как-то в кучу всё. Не успели тебе встречу отпраздновать, уже и свадьба. Не успели свадьбу отгулять — уже и ребёнок».
Он выпил, крякнул и продолжил: «Дело твоё, конечно. Я согласен — всякое бывает. Вон в соседнем селе у одних тоже такая ситуация похожая. Поженились, а через семь месяцев родился малец. Да только чёрненький родился. А у обоих родителей волосы белые, как лён. Не бывает так, чтобы у двух белобрысых да такой смуглявый получился».
«У нас-то не смуглявый, — осторожно заметил Егор. — Да и вообще… Ты бы поосторожнее с такими обвинениями».
«Да какие обвинения? — отмахнулся Николай. — Просто говорю мысли вслух. А то, что Любава твоя ждать-то тебя ждала, так чтобы не скучно ждать, предпочитала в компаниях бывать. И не с подружками, честно тебе скажу».
«Ты хочешь сказать, что она гуляла?» — лицо Егора наливалось кровью.
«Знаешь, Егор, я за ней не следил и свечку, как говорится, не держал, — уклонился Николай. — Да только бывало всякое. То сама под утро придёт неизвестно откуда, то на машине её подвезут. А кто — откуда, ничего не известно. Тебе не говорили, чтобы не расстраивать? У вас же вроде любовь».
«Нет, — Егор сжал кулаки. — Ты если уж начал, так продолжай. А то что это получается? Сказал — а потом «ничего не знаю, ничего не видел». Это же не шуточки тебе».
«Да кто шутит? Я не шучу. Ты у кого угодно спроси. Я не один в селе живу, сам понимаешь».
И Николай, как-то быстро закруглив этот разговор, выскользнул за калитку и растворился в темноте. Егор продолжал сидеть, угрюмо допивая водку уже в одиночку и размышляя над тем, что сказал ему друг.
Конечно, верить не хотелось. Но аргументы были действительно убедительными. С какой бы это стати другу Кольке просто так наговаривать на Любаву? Да и чем она его не взлюбила? Боится, что он что-нибудь сболтнёт?
С каждой минутой Егор всё больше верил в услышанное. И с последней рюмкой поверил в то, что всё сказанное Николаем — чистая правда. Он не хотел продолжать жить в таком позоре, кормить и воспитывать чужого сына, жить с той, которая так подло его обманула.
—
За тяжёлыми мыслями и одинокими возлияниями он не заметил, как пролетела ночь. Опомнился только услышав, что бабы коров гонят на выпас. Встал, пошёл в гараж, вытащил ружьё, лежавшее в углу в старом сундуке, и направился в дом.
Любава спала. Рядом в кроватке посапывал младенец. Егор направил на жену ружьё и рявкнул:
«А ну вставай!»
Любава села на кровати, недоумённо посмотрела на мужа, потом встряхнула головой, прогоняя сон, и поняла.
«Ты что, Тима? — недовольно пробормотала она. — Ложился бы уже спать. Ты до чего допился?»
«Я допился или ты догулялась? — заорал Егор. — Одевайся давай. Выродка своего забирай и катитесь оба отсюда».
«Выродка? — Любава побледнела. — Это ты так о нашем сыне? И что значит «убирайтесь»?»
«То и значит, что никакой он мне не сын, и ты никакая не жена. Думала, что так всё явное и останется тайным? Нет, спасибо добрым людям — открыли мне глаза на тебя».
«Это какие же такие люди? — спросила Любава, хотя уже догадывалась. — Кольки твоего, что ли?»
«Ну тогда всё понятно».
«И что ты мне здесь ружьём машешь? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Неужели хватит духу выстрелить?»
«Нет, уж много чести, — усмехнулся Егор. — Из-за такой в тюрьме сидеть не собираюсь. Но если слушаться не будешь — могу и передумать. Одевайся, я сказал, иначе голая сейчас через всё село пойдёшь».
Любава, поняв, что дело серьёзное, торопливо оделась, завернула ребёнка, закинула в сумку самое необходимое и, не пытаясь больше разговаривать с мужем, двинулась к двери.
Оказалось, что Егора с ружьём заметила самая болтливая и догадливая соседка — тётя Никитишна, которая вышла в это время во двор покормить кур. Она сразу сообразила, что пьяный человек, да ещё вооружённый, может быть по-настоящему опасен. Потому возле ворот дома молодой семьи уже собрались люди.
Любава, выйдя за порог и увидев это собрание, отступила было назад, но в спину ей упёрлось дуло ружья.
«Егор, ты что, очумел? — закричали из толпы. — В тюрьму захотел? Что за представление ты устроил?»
«Да отобрать у него ружьё, самого связать, да навешать как следует!» — раздались другие голоса.
Любава, тряхнув головой, решительно сошла с крыльца и отправилась к дороге, ведущей в её родное село. «Не обращайте внимания, всё нормально», — бросила она соседям, проходя мимо группы собравшихся.
Егор следовал за ней, всё так же наставив ружьё жене в спину. Когда кто-то попытался его остановить, он, желая доказать серьёзность своих намерений, выстрелил под ноги толпе. Люди расступились и решили лучше не связываться. А Егор проводил жену до околицы, бросил ей вслед:
«И чтобы я тебя здесь больше не видел! Увижу — убью!»
После этого он отправился домой, где упал в ещё тёплую после жены постель и беспробудно уснул.
—
Проснулся Егор только после обеда. Покричал Любаву — но ответом ему была только тишина. Сел на кровати, увидел брошенное ружьё, застонал, скрипнул зубами, ударил кулаком по постели — всё вспомнил. Но что делать дальше — не мог себе представить.
Остался Егор без жены и без сына. Но вокруг были люди, и оказалось, что большинство односельчан полностью на стороне Любавы. Кто бы ни встретился на пути — все качали головами осуждающе, а некоторые даже пытались высказаться в том духе, что, мол, сошёл с ума мужик, выгнал ни с того ни с сего хорошую женщину. Впрочем, быстро поняли, что не тот человек Егор, которого можно в чём-то упрекать и чему-то поучать. Более того, лучше с ним вообще не связываться.
А его брала тоска без жены и без сына. Но что делать — не знал. Не бежать же к ней, не звать обратно? «И чего это я спьяну полез? — думал он. — Надо же было подумать, с Любавой поговорить, что ли». С другой стороны, что тут думать, о чём разговаривать? Если Николай всё-таки сказал правду, то Любава, естественно, не сознается.
Егор оставался всё таким же нелюдимым. О своих делах с людьми говорить не хотел, к выпивке был не склонен (в первые дни после случившегося он вообще не пил), с работы шёл сразу домой, где ни к чему не лежали руки. Зачем ему теперь та баня? Зачем и сам дом, если он превратился в сарай без хозяйки?
Он ходил по дому, перекладывал вещи с места на место и случайно наткнулся на какую-то тетрадку. Открыл — «Медицинская карта беременной». Прочёл последнюю запись: «Ребёнок недоношенный, родился на сроке 28 недель». Произвёл нехитрые подсчёты — от свадьбы до родов прошло ровно семь месяцев. Его сын Денис. Теперь никаких сомнений быть не могло.
Он уронил тетрадь на стол, выскочил из дома, не закрывая дверь, и кинулся в родное село — к другу Кольке.
Во дворе возилась мать Николая.
«Тёть Сонь, Колька дома?» — не здороваясь, выкрикнул Егор.
«Да вон он в доме лежит, отдыхает, — ответила женщина. — Вторую неделю уже не просыхает. А у тебя-то что? Прибежал как бешеный».
Но Егор уже вломился в дом, рывком посадил Николая на диване.
«Ну что, друг любезный, — заорал он, тряся приятеля за грудки, — рассказывай, с кем Любава моя гуляла?»
«Да ни с кем она не гуляла!» — в комнату вошла мать Николая. «Тебе бы, Егор, с этого и начать надо было. А ты, Коля, что глазами хлопаешь? Отвечай другу-то, которому жизнь может поломал. Отвечай, что молчишь? Расскажи, как ты сам на девку напраслину возвёл за то, что она тебя поганой метлой выгнала».
«Ну и дура, что выгнала, — пробормотал Николай, отводя глаза. — Я её любил, между прочим. Я и не гулять — замуж предлагал. Жила бы сейчас, как у Христа за пазухой. А она что? Она за эту… орясину вышла. Меня метлой выгнала, а саму — под ружьём, да с детём через всё село муж любимый спровадил. Во какая любовь».
«Ах ты гад!» — поражённо прошептал Егор, поняв наконец, что всё это время его другом двигала простая ревность.
«Да ладно, Егор, не тронь ты его, — встала между ними тётя Соня. — Ну дурак пьяный, неясно, что ли? Ты иди лучше. У Любаши прощения попроси. Она же любит тебя».
«Любит, — отодвинул мать Николай. — У него вон какая любовь. Кто что не скажет — сразу верит. Была бы моей женой — я бы тому, кто посмел на неё клеветать, такого бы задал, что полетел бы сизым голубем. А этот вахлак сидел, уши развесив, когда его жену хаяли. Вот и думай, достоин ли ты её».
Дальше слушать речи полупьяного дружка Егор не стал. Да и разбираться с ним тоже. Он слегка сунул ему в челюсть и кинулся к дому Любавы. Он вымолит у неё прощение, в ногах будет валяться. Всё, что она захочет, пообещает. Пить не будет никогда. Ружьё выкинет. Ни одного плохого слова больше не скажет. На руках их с сыном до дома донесёт.
—
Простила Любава. Не пришлось даже особо уговаривать. Егор только начал свою сбивчивую речь, как она остановила его небрежным жестом.
«Да хватит уже, — сказала она устало. — Это всё правда, что ты говоришь? Что ни пить, ни обвинять ни в чём не будешь?»
«Любочка, да ни капли, ни полслова плохого!» — рухнул на колени Егор.
«Встань же, — с некоторой даже брезгливостью произнесла Любава. — Верю. Но в первый и последний раз».
«Ой, Люба, подумала бы», — вздохнула её мать, ставшая свидетельницей всей сцены.
«Подумала уже, — отмахнулась молодая женщина. — Сын у нас. Что же его без отца оставлять?»
Тут Егор впервые обратил внимание на холодный тон и безрадостный вид жены. Вроде должна же хоть улыбнуться — с мужем помирилась, семья восстанавливается.
«Любочка, ну ты хоть веришь мне?» — жалобно спросил он.
«Сказала уже. Вещи вот собираю. Что ещё? Сплясать вприсядку?» — усмехнулась Любава.
«Хоть бы обняла, что ли», — грустно подумал Егор. Но потом решил, что Любава просто обиделась и решила такой холодностью проучить его, чтобы уж точно больше никогда ни при каких обстоятельствах.
Домой шли пешком — благо не очень далеко. Сын спал в коляске. Егор всю дорогу расписывал, как изменится их семейная жизнь.
«Всё, как ты захочешь, будет! — говорил он, забегая вперёд. — Тебе нравится в кино ходить? Будем ходить каждую неделю! С Дениской можно будет соседку, тётю Зину, оставлять — она не откажется. А захочешь — так одна иди, а я на хозяйстве останусь. В город будем ездить по выходным, а в отпуск — на курорт, куда захочешь!»
Соловьём разливался Егор, пока Любава не остановила его.
«Помолчи ты хоть немного, — сказала она устало. — Сперва хоть что-нибудь сделай, а потом уже сказки рассказывай. Пошли уже домой. Усталая я».
«Ничего, отойдёт, — утешал себя Егор. — Скоро всё будет по-прежнему».
—
Но надежды его не оправдались. Его милая Любочка даже спустя месяц так и оставалась сварливой и злой. Прежняя Любава проглядывала сквозь новую, вечно всем недовольную, только когда она ворковала над кроваткой Дениски. Тут она бывала и весёлой, и ласковой, шутила, целовала сына.
Но стоило Егору подойти к жене с сыном, Любава, с перекошенным от недовольства лицом, говорила скрипучим злым голосом: «Ну чего тебе? Что лезешь?»
Он безропотно отходил. Но ведь нельзя всегда быть виноватым. Нельзя и казнить человека бесконечно.
После месяца такой жизни Егор спросил жену:
«И что же теперь всегда так будет?»
«А что ты хочешь? — Любава уже готовилась к крику. — Я вернулась, живу с тобой, твоё барахло стираю, жрать тебе готовлю. Чего ты ещё хочешь? Поцелуев и объятий? «Милый, дорогой, любимый, единственный»? Ноги тебе мыть и воду пить? После того, как ты мне в спину заряженным ружьём тыкал на виду у всех людей? Собак так не выгоняют. Так что уж прости — обойдёшься. Жри, что дают. Ничего больше для тебя нет».
«Но ведь так жить нельзя, — растерянно пробормотал Егор. — Это не жизнь».
«Так не живи, — пожала плечами Любава. — Только свистни — уйду. В чём проблема? «Жить не может» он, видите ли. А я жила. Вспомни, как я тебя из армии встречала, стелилась перед тобой, как дура, а ты в щёчку поцеловал и ушёл домой праздновать».
Вот так продолжалось и продолжалось. Сказать жене, что больше так не может, хочет развода, Егор не мог, и Любава не могла — или не хотела — ничего менять.
—
В такой порой невыносимой обстановке прошло двенадцать лет. Денис рос, других детей не появлялось, хотя Егор порой очень надеялся, что рождение ещё одного малыша может как-то изменить положение. Даже говорил об этом жене. А в ответ услышал:
«Чего? Ещё одного? Чтобы ты опять за мной с ружьём бегал? Ружья нет — так ты за топор схватишься. В чём проблема? И куда нам ещё ребёнок? В эту избушку на курьих ножках? Ты же обещал здорово! Чего только не напел! А чем всё закончилось? Как пил, так и пьёшь. Благо теперь повод есть — жена неласкова. А раньше пил, потому что слишком ласкова была».
А ведь не пил Егор раньше. Ну, в праздник, в компании, для веселья, чтобы расслабиться. Ну, перебрал один раз. И что? А всю жизнь теперь за это расплачиваться?
Так что через три года после происшествия, навсегда поменявшего жизнь, он начал выпивать уже регулярно — не таясь и не чувствуя себя виноватым. Никакого веселья и расслабления это не приносило. Просто пил, словно назло жене, зная, что её это раздражает.
«Ну и пусть пилит, — думал он, покупая очередную бутылку. — Хотя бы за дело. А то уже повторяться бедная начала. Нужен новый повод. Да, пожалуйста — не жалко».
О том, чтобы уйти от жены, мысли не было: куда уходить, а зачем? Ни на что не хватало у Егора сил, ни на какие решительные действия, кроме как купить водки и выпить. Любил ли он жену? Даже слов таких он не помнил. Какая там любовь — уж как он не пытался заслужить прощения и вернуть любовь жены. И прощения просил, и клятвы всякие давал, и подарки дарил. Толку ноль. В ответ — только ненависть и крики, припоминания прошлых грехов. Попробуй тут не напейся — совсем с ума сойдёшь.
—
Одна только болезнь и смерть его матери чего стоила им обоим. Не привыкла Елизавета Андреевна следить за своим здоровьем, вот и запустила болезнь. Когда дошла наконец до врачей — было уже поздно. Сперва ходила по врачам, потом возили в район, а после и вовсе слегла.
Денису тогда шесть лет было, так что в первый класс он пошёл уже в их селе. Пришлось переехать в родной дом Егора. Вовремя, кстати — бывший пряничный домик начал разваливаться на глазах. То ли потому, что у хозяина больше руки не лежали к обустройству быта, то ли под тяжестью бесконечных скандалов. Дом превратился в какую-то тюрьму для всех троих.
Вот и переехали — чтобы ухаживать за больной матерью и свекровью.
Елизавета Григорьевна, никогда не отличавшаяся мягким характером, стала в болезни куда более терпимой и к невестке относилась с пониманием, благодаря её за доброту и заботу. Конечно, чувствовала, что не всё так уж хорошо в семейной жизни сына, но если кого в этом и упрекала, то самого Егора.
«Ты за жену-то держись, — говорила она, когда Любава выходила из комнаты. — Что ты один без неё делать будешь? Не оставляй мужика одного. А она и хозяйка хорошая, и заботливая, и сын у вас общий. А что характер не очень — так что же, я тоже никогда особой добротой не отличалась. А разве я была плохой матерью тебе или женой отцу?»
«Ты самой лучшей была и останешься навсегда, — уверял Егор. — Разводиться мы не думаем даже. Мне даже нравится, что она такая же, как ты. Серьёзная и строгая».
Чем он ещё мог мать утешить, тем более видел, что недолго ей осталось. Это и сама Елизавета понимала, и врачи не скрывали.
Только Любава могла снять с её души камень.
«Ты уж прости, доченька, что невнимательна я была к тебе, — сказала она однажды, когда Любава сидела у её постели. — Когда вы поссорились вы тогда, ты ещё с Дениской маленьким к своим пришла… Я ведь не заступилась, ничего сыну не сказала».
«Ну что ты, мама? — Любава взяла её за руку. Она с самого начала называла свекровь мамой, и это не изменилось. — Уже столько лет прошло. Я и забыла обо всём».
А Егор, стоя за дверью, всё слышал. Когда Любава после того разговора тихо вышла из комнаты матери, он протянул было к ней руки, желая обнять, а она оттолкнула его, прошипев: «Тихо! Заснула, не буди».
Он постарался поймать жену для разговора уже во дворе.
«Что ты хочешь от меня услышать? — устало спросила она. — Я здесь, я с тобой, я от тебя не ухожу. За тобой и за ребёнком, и за матерью твоей хожу — как за деньги никто бы не стал».
Егор только рукой махнул. Всё бесполезно. Не нужен он. Только ради матери Любава притворяется, а останутся вдвоём — и опять такое начнётся. Неужели он за свою вину ещё не ответил? Прожил столько лет, ни одного доброго слова не слыша.
—
Потом Елизавета Григорьевна умерла. И только тогда Егор узнал, что их семейный дом завещала она Любаве.
«Да, — сказала жена с горькой усмешкой, когда он спросил её об этом. — Облагодетельствовала меня твоя мамочка. Дом оставила за то, что я до конца жизни с тобой жила. Да другая бы в землянке, в шалаше, в чистом поле лучше замёрзла, чем с таким… алкашом жить».
«Ну иди, мёрзни, кто держит?» — ответил Егор, который после смерти матери пил не просыхая.
Кто бы не запил от такой жизни? Хотя то, что дом им достался, было положительным моментом. Ведь поначалу Елизавета Григорьевна припугивала их, что оставит всё троим детям — у неё ещё две дочки было. К счастью, сёстры Валя и Тоня вышли замуж и особых претензий не имели. Одна получила корову и другую живность, вторая — какие-то деньги, и были вроде довольны. Если бы разделили дом на троих, пришлось бы Егору с семьёй ехать обратно в бабкину избушку на курьих ножках.
Однажды Егор, проснувшись утром, обследовал свои тайники и не нашёл там ни одной бутылки. Конечно, он мог и сам накануне всё оставленное на чёрный день употребить — в последнее время так случалось всё чаще. Но, скорее всего, к пропаже спиртного приложила руку дорогая супруга, словно специально, чтобы был повод затеять новый скандал. Ну что же — хотела, получай.
«Любка, где мои остатки? — закричал он, слыша, что жена возится на кухне. — Спрятала или вылила? Отвечай!»
«Чего тебе надо, чертище? — сразу бросилась в бой Любава. — Что ты голосишь с утра пораньше? Бутылка у меня здесь за шкафом стояла. Где она? Сам выжрал, а теперь ищешь. Да если бы я её нашла — я бы твою дурную башку расколотила бы. Понимаешь ты, гад, что не водку, а кровь мою пьёшь?»
Скандал всё разгорался. Егор понял, что никакой водки он не получит, плюнул, обозвал жену на прощание и ушёл. Через несколько часов вернулся — уже приняв на грудь, успокоенный, но мрачный. В дом заходить не хотелось. Сел на крыльце, ни о чём особенно не думая.
Жена вышла из дома с тазом выстиранного белья — она тоже времени даром не теряла. Увидела Егора в его уже привычном виде. Проходя мимо, ткнула его ногой:
«Что, набрался уже? Делов-то нет по дому. Сидит теперь сиднем проклятущий. И когда ты своей водкой уже захлебнёшься? Сколько ты мучить меня будешь, проклятье моё?»
И пошла развешивать бельё, уже самой себе расписывая все те мучения, которые испытала от собственного мужа.
«Права была мама моя, царство ей небесное, — причитала она. — Нет бы мне, дуре молодой, её послушать. Да что там — даже Колька прав был. Ведь звал меня замуж, любил. Так я этого Ирода ждала. А он приехал — слова доброго не сказал. Отвёл в сельсовет расписываться, как тёлку на бойню. Вот и вся любовь. А Колька-то на Ольге женился, в город её увёз. Тётя Соня не нарадуется — как живут они там хорошо».
«Ты чего, Люба, опять разоряешься?» — спросила соседка, выглянув поверх забора.
«А что делать-то, Васильевна? — ответила Любава, продолжая развешивать бельё. — Мой-то опять нажрался с утра. Это я дура — уже кучу его лохмотьев перестирала. Сейчас вот обед готовить, потом огород, а там и бельё высохнет — вон жара какая! Гладить надо. А этому подлецу что — не жизнь? С утра нажрался и спи, отдыхай».
«Да уж, привыкнуть-то надо, — вздохнула соседка. — Чего тут голосить? Это дело привычное. У многих так».
«Да разве я так жить хотела? — не унималась Любава. — Разве я для этого замуж выходила, сына рожала — и пяти минут счастливой жизни не видела? Что я от этого скорпиона клятого видела, кроме слёз и обид?»
Вдоволь причитавшись, она пошла в дом. Егор всё ещё сидел на крыльце, собираясь, судя по всему, вздремнуть.
«Ну что ты тут сидишь, идолище? — набросилась она на него. — Что-то соседей смешишь. Постыдился бы».
«Да ты всех уже рассмешила, — буркнул Егор. — Вопишь тут на всю улицу».
Он поплёлся в дом. Любава вышла во двор и направилась к огороду. Жара стояла невыносимая — душно, тяжело, в глазах мелькали мушки. Она вздохнула, поднялась на крыльцо, схватилась за перила — и вдруг повело в сторону, голова закружилась. Часто в последнее время так происходит.
«Эх, не работать от темна до темна надо, а к врачу сходить, что ли? — подумала она. — Вот свекровь бегала, бегала — и свалилась. Неужели и я так хочу? У меня ни дочки, ни невестки. За мной ходить некому».
Она постояла минутку, приходя в себя, и всё же пошла в огород — надеясь, что на свежем воздухе полегчает.
—
Егор проснулся уже вечером, около восьми. В доме тихо — никого нет. Сел, потёр лицо, пошарил за диваном — бутылка на месте. Не успела эта… реквизировать. И на том спасибо. Но сперва поужинать что ли надо?
Вышел на кухню — на плите пусто, на столе ничего. Как это прикажете понимать? Забастовку что ли объявила? Недовольно позвал жену, хоть и слышал, что нет её дома.
Тут дверь открылась — пришёл не Любава. Протопали быстрые ноги сына.
«Денис, ты что ли? — спросил Егор. — Где мать-то? Загуляла?»
«Не видел, — ответил мальчик. — Я на речке с ребятами был. А она на огород собралась — картошку окучивать».
«Что ж до сих пор не пришла? — Егор потёр живот. — Есть ведь хочется. Вот зараза. Я тоже не ел сегодня. Где её носит — не знаю».
Они вместе с сыном вышли на огород — и тоже не сразу увидели Любаву. Женщина лежала среди вытянувшейся картофельной ботвы.
Весь хмель мгновенно слетел с Егора. Он кинулся к жене, начал трясти её, стараясь привести в сознание, звал по имени.
«Воды принеси!» — крикнул он испуганному сыну, стоявшему рядом.
Любава не приходила в себя, хотя была жива. Но сколько она вот так пролежала под палящим солнцем? С трудом подняв жену на руки, Егор понёс её в дом.
«Не реви, — сказал он плачущему Денису. — Ничего страшного, ей просто плохо стало. Сейчас я врачей вызову».
Скорая приехала быстро. Врач, осмотрев женщину, покачал головой.
«В больницу надо. Инсульт, похоже. Какой огород в такую жару? Да ещё лежала на солнце…»
«Да вот… я на работе был», — виновато пробормотал Егор.
«Я с ней в больницу, — сказал он сыну. — А ты, Денис, иди к тёте Тане. Объясни там, что мамка приболела. У неё пока побудь. Мы скоро вернёмся, заберём тебя».
Он понимал, что лишь успокаивает сына. Страшное слово «инсульт» лишало надежды. Отец его умер от инсульта, да и свёкор тоже.
«Но она же ещё молодая!» — отчаянно крикнул он врачу, беспорядочно собирая какие-то вещи, которые могли пригодиться.
В больнице диагноз подтвердился. Любаву поместили в реанимацию. Егору велели ехать домой.
«А как теперь? — растерянно спросил он. — Она поправится? Что теперь делать?»
«Пить меньше, — буркнул врач, уворачиваясь от спиртного перегара. — А по поводу всего остального — всякое может быть. Мы сделаем всё, что можно, но положение очень серьёзное».
—
Любава пришла в себя только через двое суток. Впрочем, состояние её сознательным назвать было нельзя. Она открывала глаза, реагировала на звуки, но сама не могла сказать ни одного внятного слова, не понимала, где находится. Не могла попросить воды, хотя пить очень хотелось. Не знала даже, сможет ли поднять стакан. Правой руки не чувствовала — словно её и не было, и ноги тоже. Что с ней случилось? Неужели это навсегда?
От страха перед будущим на глаза навернулись слёзы. Стоящий рядом врач успокаивающе погладил женщину по руке.
«Не волнуйтесь, — сказал он. — Главное для вас сейчас — не расстраиваться. Вы уже пришли в себя — это хорошо. Через пару дней мы переведём вас в обычную палату, а через пару недель будете дома. Сейчас есть очень хорошие лекарства. У нас старушки столетние после такого на своих ногах выходят».
Он помолчал и добавил: «Кстати, там пришли ваши родные. Сейчас я приглашу их, но обещайте, что не будете нервничать».
Любава моргнула глазами, перевела взгляд на дверь, в которую вскоре вошли муж и сын. Она смотрела на трезвого, побритого и чисто одетого Егора, на Дениса, старающегося не показывать свой страх перед тем, что мама лежит в больнице.
Егор был рад тому, что жена всё же жива. Поверить в то, что она слегла, он просто не мог. Сидел рядом с Любавой, гладил её по руке и говорил, что теперь всё будет хорошо. Они будут вместе, и пить он никогда больше не будет.
Любава всё слышала, но не могла ничего ответить. В её глазах стоял ужас осознания того, что лучше ей было бы умереть.
Через две недели её выписали.
«Всё, что могли, мы сделали, — сказал врач Егору. — Зря обнадёживать не буду. Двигательные функции и речь восстановить не удастся. Но даже в таком состоянии человек может жить и жить долго — состояние внутренних органов вполне нормальное. Только вот мозг… хотя его возможности ещё не изучены. Возможно, со временем она сможет действовать левой рукой, произносить какие-то слова».
В глазах медиков было искреннее сочувствие к мужу молодой женщины и к ней самой. Когда Егор выносил Любаву из больницы, усаживал в такси, он не верил врачам и старался вселить свою веру в лучшее в жену.
«Не волнуйся, всё будет хорошо, — говорил он. — Вот приедем домой — а дома и стены лечат».
Он верил в это. А вот Любава — нет. Она знала, что жизнь её кончена. Она навсегда останется инвалидом. И не просто инвалидом, а тем, кого называют «овощем». Будет просто лежать, не в состоянии поднести ложку ко рту, зависеть во всём от окружающих. А самое страшное — ставить их в полную зависимость от себя. Ей было страшно от того, что такое существование может продолжаться долго. Слишком долго. Сколько смогут выдержать это муж, сын?
—
Обстановка дома вроде наладилась. Егор действительно не пил больше ни грамма. Устроился на завод, с работы спешил к жене и сыну, стараясь сделать всё, что мог, для них. Оставлять Любаву одну было нельзя. Для помощи днём он пригласил соседку — одинокую пенсионерку, бабушку Веру. Она присматривала за больной, готовила еду, кормила Любаву, вернувшегося из школы Дениса.
А как тяжело было ей самой! Она всё понимала, виня в болезни только себя. Ведь давно чувствовала, что со здоровьем что-то не так, что надо что-то делать, а не обходиться только таблеткой от головной боли. Понимала, что не надо нервничать, кричать и ругаться, необходимо давать себе отдых. Даже в тот день — ну кто её гнал на огород в такую жару, да после большой стирки и скандала? Кто мешал просто лечь и полежать часок в доме? А теперь… что будет теперь? Свекровь лежала два года, но ей-то было уже за шестьдесят, и это не инсульт был, а онкология.
Постепенно окружающие научились понимать её невнятное мычание и то, о чём она просила, указывая глазами. О чём она просила? Чаще всего о том, чтобы ей поднесли икону. Любава никогда не была религиозной или набожной. Будучи здоровой, она редко вспоминала о Боге. На старые бабушкины иконы почти не обращала внимания. Теперь было самое время вспомнить, пожалеть о том, что не знает она ни одной молитвы.
Молилась она безмолвно, мысленно, своими словами, прося у Господа одного — смерти. Знала, что нельзя о таком просить, даже для себя. И всё же просила — ради близких, для которых стала тяжкой обузой. Сколько бы ни уверял её Егор в том, что она встанет, что сегодня она выглядит лучше, чем вчера, что есть некое лекарство, которое и не таких больных поднимает, — она понимала, что вечно так продолжаться не может. Что будет через месяц, год? Сколько он сможет терпеть такую ненормальную, неестественную жизнь? Не запьёт ли, устав от ухода за женой, про которую нельзя даже сказать «больная»? Больные — это те, кто лечится и выздоравливает. А она просто лежит всё время в одном и том же положении.
Пролежала Любава год и два месяца — и умерла тихо во сне.
«Отмучилась», — говорили люди.
Похоронили её на местном кладбище, в ограде родственников Егора. И он часто навещал могилы самых дорогих женщин. Только там ему было спокойно, не так грызла душу тоска по ушедшим навсегда.
—
Однажды в воскресенье он отправился на кладбище с сыном. Понимал, что ребёнок тоже тоскует по маме. Егор сел на скамеечку у могилы жены, а сын бродил поблизости, читая надписи на памятниках.
Вдруг внимание Дениса привлекло какое-то попискивание в кустах жасмина, росших позади материнского памятника. Он нагнулся, раздвинул ветки и увидел маленького щенка — совсем крошку, дрожащего и жалобно скулившего. Мальчик подобрал щенка, сунул под куртку и пошёл к отцу.
«Ладно, сынок, прощайся с мамой, с бабушкой — и пойдём, — сказал Егор, поднимаясь. — Что это у тебя там?» — удивился он, увидев вздувшуюся одежду Дениса.
«Ничего, — попытался уклониться мальчик. Но куртка предательски дёрнулась, и из-за пазухи высунулась мокрая чёрная мордочка.
«А кто это?» — спросил Егор, невольно улыбнувшись.
«Щенок, маленький совсем, — ответил Денис, вытаскивая найдёныша. — Я его домой возьму, можно? Он на маминой могиле сидел. Наверное, его кто-то выкинул».
«Да зачем он тебе? — покачал головой Егор. — Кто-то выкинул, а ты будешь подбирать. Неизвестно ещё, кто из него вырастет».
«Как кто? — удивился Денис. — Собака — самый верный друг. Не можем же мы его бросить. Он на маминой могиле сидел. Может, в него её душа переселилась?»
«Вот только этого мракобесия не хватало, — усмехнулся Егор, хотя в душе что-то дрогнуло. — С какой стати душа нашей мамы вдруг в собаку будет вселяться? Впрочем, бери. Пусть будет. У нас раньше всегда собаки были».
Щенка решили назвать Рексом — в честь старой овчарки, которая жила у них, когда Егор был маленьким.
«Собака будет твоей зоной ответственности, — строго сказал Егор. — Мне с твоим Рексом возиться некогда. И лужи за ним вытирать тоже».
«Ну что ты, папа? — обрадовался Денис. — Не будет ничего подобного. Я буду за ним ухаживать и дрессировать. Обещаю!»
—
Егора мучили мысли о Любаве, о том, как нескладно они прожили жизнь. А ведь могли бы быть счастливыми. Первое время он, исполняя обещание, данное ей, не пил, но потом почувствовал, что не может больше обходиться, и опять начал прикладываться к бутылке, неизменно извиняясь перед сыном.
«Прости, сынок, — говорил он, заметив, что Денис смотрит на него с осуждением. — Я сегодня опять, но чуть-чуть. Ты на меня не смотри и пример с меня не бери. Я этим и свою жизнь загубил, и мамину. Обходи эту выпивку десятой дорогой».
Денис боялся, что с отцом случится то же, что и с матерью, но не понимал того, что Егор не только не боялся, а хотел бы поскорее отправиться в те неведомые дали, где, возможно, ждёт его Любава.
Порой, выпив, Егор говорил сыну, который уже стал подростком:
«Денис, ты запомни. Как умру я — похорони меня рядом с матерью. Надо нам вместе всегда быть».
«Ну, папа, сколько можно? — вздыхал Денис. — Чуть что — сразу «помирай», «хоронись»? Ты мне ещё очень пригодишься, я уверен. Может, я женюсь — надо будет помогать мне с внуками. Мама не дожила — так хоть ты на моих детей порадуешься. Будет что маме рассказать».
«Эх, сынок, — тяжело вздыхал Егор. — Тяжело мне думать об этом. И жить без неё тяжело. Вот и думаю, что лучше бы мне поскорее убраться — хоть увидеть её там».
—
Через десять лет после смерти Любавы в доме появилась новая хозяйка. Денис привёл для знакомства с отцом любимую девушку — Зою. Была она не местная, из соседнего района. Никто о ней ничего не знал. И Егору с первого взгляда будущая невестка не понравилась.
Он и сам не мог объяснить, чем именно. Вроде девушка видная, аккуратная, спокойная, но что-то в ней было отталкивающее. Рекс тоже Зою не взлюбил — при её появлении рычал и скалил зубы. А для Егора это было не последним аргументом в пользу правильности своего впечатления. Говорят же, что человека можно обмануть словами или поступками, а собаку — не обманешь.
Сыну он ничего говорить не стал, только с болью смотрел на то, как из дома всё больше вытесняется дух прежней хозяйки. Зоя, переехав к ним, поначалу вела себя смирно, не затевала никаких глобальных перемен. Но через месяц, видимо решив, что стала настоящей полноправной хозяйкой, начала наводить свои порядки.
Первым делом заявила, что дворовой собаке не место в доме.
«Где это видано, чтобы таких псов и кормили, и держали в доме? — возмущалась она. — Это же не болонка какая-нибудь, а овчар!»
«Ну так уж он привык, — удивился Денис. — Не выгонять же Рекса на улицу».
«Никто и не говорит выгнать, — отрезала Зоя. — Просто не очеловечивать собаку, не ставить её выше людей. Тем более в селе. Это тебе не в городе, где собак заводят ради развлечения. Ты ещё кормить её со стола начни, спать с собой уложи. Пусть живёт, как все собаки, — в будке, а не таскает грязь по комнатам. Будку ему сколоти возле дома — и пусть твой Рекс привыкает так жить».
Не очень по душе Денису было такое новшество. Он тоже привык к тому, что Рекс всегда под рукой. Но надо ведь считаться и с мнением других людей, тем более любимой женщины. Да и права она, если подумать. Не место Рексу, собаке большой, лохматой и ставшей действительно своенравной, в доме.
Егору было не до таких рассуждений. Он более жёстко смотрел на порядки, заводимые будущей невесткой. До поры терпел, потом всё же решил поговорить с сыном.
«Да, Денис, боевую ты подругу привёл, — сказал он однажды, когда они остались вдвоём. — Ведь ещё не жена, а уже смотри, как распоряжается. Собаку на улицу — пожалуйста, сундук бабкин из комнаты в сарай — запросто, буфет от этой стены к той — без вопросов. Того гляди, и меня выселит».
«Ну что ты такое говоришь, папа? — возразил Денис. — Кто тебя выгонит? Ты хозяин. А во всех Зоиных переменах есть разумное зерно, согласись».
«Эх, сынок, — вздохнул Егор. — Такая, как она, волю возьмёт — так уже не отступит. Будешь всю жизнь под её дудку плясать. Дай свинье царство — она всё царство сожрёт. Слышал поговорку? Лучше подумай, стоит ли на такой жениться».
«Зоя не свинья, папа, — обиделся Денис. — И я её люблю. Да, она с характером, но это далеко не самая худшая характеристика».
После такого разговора с сыном Зоя окончательно опротивела Егору. Он даже за стол с молодыми не садился, унося еду в комнату жены, где и проводил всё время. Зоя с Денисом были только рады этому — у них возникла полная иллюзия самостоятельной жизни. Но если Денис был благодарен отцу за такое невмешательство, принимая это за особую деликатность, то Зоя посмеивалась, иногда довольно язвительно.
«Папенька опять своим любимым хобби занимается, — говорила она. — Мимо его комнаты проходить надо с огурцом наготове — из каждой щели водкой так и тянет. Это сколько же здоровья надо иметь, чтобы так пить!»
Денис тоже видел, что отец пьёт всё чаще, и его это беспокоило. Но разговоры с отцом ничего не меняли. Егор как пил, так и продолжал пить.
—
В конце мая справили скромную свадьбу. Отец жениха был занят в основном тем, что пил, почти не останавливаясь. Задолго до завершения банкета его друзья увели в его комнату и уложили спать.
«Так я и знала, что твой отец всё испортит», — устало сказала Зоя.
«Ну брось, — удивился Денис. — Что он испортил? Вёл себя вполне прилично. Выпил лишнего — так это понятно, переживает человек».
«Он каждый день переживает, — усмехнулась Зоя. — Алкоголик — что возьмёшь? И дальше будет всё так же продолжаться».
Денис решил не обращать внимания на такие высказывания. Все устали, переволновались, а отец теперь уймётся. Зоя уже не просто сожительница, а законная жена сына, и относиться к ней придётся соответственно. Пора бы новоиспечённому свёкру и смириться. Там, глядишь, и внуки пойдут. Уж ради них он точно опомнится. Хорошо бы первая дочка родилась — назвали бы её Любавой. Пусть в их доме всегда живёт любовь.
Через полгода после свадьбы Зоя объявила мужу, что ждёт ребёнка. Денис был счастлив. Отцу сам рассказал эту новость.
«Представляешь, папа, если будет девочка, мы её Любавой назовём, — сказал он. — Правда, Зое я об этом ещё не говорил. Когда намекнул — она скривилась, сказала, что имя не модное и слишком деревенское. Начала предлагать Эльвиру, Виолетту, Карину… Но я решил, что когда ребёнок появится, я уж сумею настоять на своём».
Денис очень большие надежды возлагал на появление ребёнка. Однако не сложилось.
—
Однажды дождливым холодным осенним вечером он возвращался домой и издалека услышал, что возле дома лает Рекс. И как-то странно лает — никогда раньше такого лая, с подвываниями, Денис не слышал. Поспешно подойдя к калитке, он увидел, что его отец лежит в луже. Рекс метался вокруг, пытаясь то ли разбудить, то ли оттащить к дому своего хозяина.
Денис бросился к лежащему, нагнулся и понял, что уже поздно. Егор был мёртв.
Денис был поражён смертью отца, а ещё больше — реакцией жены. Когда он, онемевший от горя, внёс тело отца в дом, Зоя, вышедшая его встретить, не сразу поняла, что происходит.
«Что ты притащил? — закричала она, увидев мокрую, грязную одежду. — С него грязь льёт! Зачем сюда?»
Включив свет, разглядела и без тени испуга или сожаления сказала:
«Допился. Что, всё, что ли? Но раз так — может, в дом не тащить? Положи здесь».
«Ты что?» — страшным голосом спросил Денис.
«Если ему уже всё равно, а тут такая грязь… Я какую-нибудь дерюжку принесу, подложу, — Зоя, видимо, растерялась от вида мужа, но понять, в чём она не права, не могла. — Что ты так смотришь?»
Денис, не слушая больше, отодвинул жену с пути, отнёс отца в его комнату — в ту самую, где умерла мама. Егор и этого не удостоился — умер на улице, в грязи. Видимо, не хотел идти домой, где властвовала чужая женщина.
«Папа, а ведь ты прав был, пожалуй», — тихо сказал Денис, склонив голову, и впервые понял, насколько не подходит для жизни его жена.
А Зоя уже заглядывала в комнату.
«Сам тут вымоешь, ладно? — сказала она деловито. — Труповозку-то как вызывать, не знаешь? Ну что ты так смотришь, Денис? Не лежать же здесь покойнику всю ночь. И уйми ты пса своего — что он там завывает?»
Не было у неё сочувствия к мужу, у которого умер отец. Когда соседи и родственники заходили выразить соболезнования, Зоя быстренько натягивала маску безутешного горя, а на кладбище и вовсе голосить начала: «Ой, папочка, что ж ты нас так рано покидаешь?»
Но Денис одёрнул её. Невыносимо было слушать это лицемерие. Что было на поминках, он не помнил — постарался поскорее напиться, чтобы не видеть больше постного лица жены, не слышать её слезливого рассказа о том, как Денис втащил папу, а она чуть чувств не лишилась от горя. Не хотелось видеть и того, как все присутствующие жалеют и утешают её, уговаривая держать себя в руках — ведь она ждала ребёнка.
А на него никто особо внимания не обращал. Разве что, проходя мимо, говорили: «Не набирайся, не тот повод».
—
Проснулся Денис утром в ужасном состоянии. Болела голова, тошнило, ничего не хотелось. Каждый звук бил по мозгам, особенно голос жены, которая встретила его ядовитым замечанием:
«Ой, кто это у нас проснулся? Потомственный алкоголик? Похмеляться-то будешь? Там водочка осталась. Давай — вперёд, по стопам папеньки».
Как такое выслушивать после похорон? И эта женщина кривлялась на кладбище перед могилой матери, телом отца. От её голоса, от напоминания о водке тошнило. Денис ничего говорить не стал, вышел на крыльцо, сел на ту же ступеньку, на которой когда-то сидел отец, с которой в последний раз видела мужа живым мать. К нему подбежал Рекс, который, видимо, всё понимал и единственный искренне сочувствовал хозяину.
Но жена не собиралась оставлять Дениса в покое. Вышла на крыльцо и, не обращая внимания на то, что Рекс грозно гавкнул в её сторону, завела:
«Навязались на мою голову. Мало того, что сам пьёшь, так ещё и собака эта шелудивая. Ладно, хоть одного бог прибрал, видя мои муки. Пёс твой — я же сказала, чтобы на улице жил. Нет, ты его опять в дом тащишь. Сдам к чёрту на живодёрню. Или думаешь, что батрачку нашла — убирать за вами? Так по-твоему? Ты меня так же заездить хочешь, как твой папаша мать? А вот нет — не выйдет!»
«Заткнись! — не выдержав, крикнул Денис. — Ни слова больше о моих родителях! Поняла? Хотя бы ради нашего ребёнка. Ни слова больше, или я за себя не ручаюсь. Что ты за человек — и человек ли вообще? Если бы не ребёнок, я бы сегодня же разошёлся с тобой».
Впервые за долгое время его взгляд был ясным, как никогда. Как его угораздило влюбиться в неё? Холодная, расчётливая, бессердечная — не способная ни на какое чувство. Любя её, Денис потакал её капризам, подчинялся просьбам, предъявляемым в приказном тоне, подстраивался, терпел. Только любящий мужчина способен на такое. Когда этот морок слетел, он понял, насколько глуп был сам, насколько бессмысленным был их брак.
«Вот как, — слегка растерянно сказала Зоя. — Да если ты так начал говорить, я вообще могу уйти. И ты никогда больше не увидишь ни меня, ни ребёнка».
«Буду только рад, — ответил Денис. — Ребёнку буду помогать. И запретить нам видеться ты не сможешь. А вот видеть тебя у меня нет никакого желания».
Зоя была не настолько глупа, чтобы не понять, насколько серьёзно всё, что говорит Денис. Она не видела своей вины, не понимала, с чего это он вдруг начал так разговаривать. «Ну ладно, — подумала она. — Я ещё заставлю его пожалеть об этом. Это он с похмелья такой злой. А завтра я встречу его вкусным ужином, весёлая и счастливая. Потом мы ляжем в постель, и всё будет забыто. Ещё у меня прощения будет просить за эти свои слова. А я ещё подумаю — прощать ли».
Всё получилось не так, как она задумала. Первую часть плана Зоя выполнила на все сто. И ужин, и убранство комнаты, и её собственное поведение были на высоте. Но Денис словно и не заметил этого. Поел, поблагодарил — и вышел на крыльцо перекурить и покормить собаку. А потом пошёл устраиваться на ночлег в той самой комнате.
«Ну ладно, пусть пока дуется, — подумала Зоя. — Завтра посмотрим».
Но ни завтра, ни через три дня, ни через неделю ничего не изменилось. Прошёл целый месяц — и Зоя по-настоящему заволновалась. Уж не завёл ли муж интрижку на стороне? Иначе с какой стати быть такому охлаждению?
Она решила не затягивать, спросить мужа в лоб о смысле происходящего.
«Что же здесь неясного? — удивился Денис. — Я тебя не люблю, потому и не хочу».
«Тогда зачем всё это? — спросила Зоя, погладив себя по пока плоскому животу. — Зачем этот ребёнок? Зачем нам быть вместе, если ничего нет и не будет?»
«Не знаю, — холодно ответил муж. — Я пока ничего не знаю».
Зоя не собиралась так просто сдаваться. Она вошла в этот дом хозяйкой, законной и любимой женой. Такой она и будет, что бы ни случилось. И она хитростями, лестью, обманом пыталась вернуть Дениса. Применяла все ухищрения — и в конце концов ей удалось добиться результата. Она вернула мужа в свою спальню. Но и только.
Понимая, что добиваться больше нечего, женщина решила уйти, но перед этим причинить мужу не меньшую боль, чем испытала сама. Денису тоже была тяжела такая жизнь, но он не мог просто выгнать жену — потому тянул это существование, становящееся всё более невыносимым. Даже то, что скоро родится ребёнок, уже не радовало.
Всё решилось без его участия.
Придя домой, он подошёл к будке, свистнул — но Рекс не вышел. «Ну что же, бывает, — подумал он. — Пошёл по своим собачьим делам». Зашёл в дом и увидел, что жена собирает свои вещи.
«Решила уйти?» — спросил он.
«Ухожу, — ответила Зоя, не поднимая глаз. — Ребёнка не будет. Я от него избавилась. Мы разводимся, а мне обуза не нужна».
«А Рекс где? — спросил Денис, чувствуя, как холод прокатился по спине. — Он давно ушёл?»
«Давно и надолго, — спокойно ответила Зоя. — Я его усыпила».
«Ты что? — выкрикнул Денис, понимая, что ещё минута — и он совершит нечто непоправимое. — Как ты могла? Это моя собака!»
«Ничего страшного, заведёшь другую, — пожала плечами Зоя. — Кстати, ребёнка тоже не будет. Я уже сказала. Мы разводимся».
«Я рад, — опустившись на стул, прошептал Денис. — Рад, что избавился от такого чудовища, как ты».
Зоя не стала тянуть. Поспешно вышла, подхватив чемоданы.
Денис не смог сберечь ни своего единственного друга, ни своего ребёнка.
—
Потянулись пустые, бессмысленные и безрадостные дни. Денис не мог прийти в себя после того, что устроила бывшая жена. Развод прошёл быстро, но он тоже не принёс облегчения. Только к весне молодой человек почувствовал, что оживает.
Перед Пасхой он решил съездить на кладбище к родителям — убрать могилы после зимы, посадить цветы. За рассадой заехал на рынок. Там продавались не только цветы, но и продукты, домашние соленья и варенья, изделия местных промыслов. Там же заметил Дениса симпатичная девушка, рядом с которой стояла корзина со щенками. Он заглянул — и сердце сжалось. Один из них так напомнил Рекса.
«Девушка, я бы вот этого хотел купить», — попросил он.
«Пожалуйста, замечательный вырастет друг, — подняла девушка малыша на руки. — Только я сейчас по делу еду, не могу взять его с собой, — замялся Денис. — Не могли бы вы его придержать? Через два-три часа поеду назад — заберу».
«Конечно, я пока его не буду продавать, — улыбнулась девушка. — Только вы не обманите, а то я и другим не продам, и вы не приедете».
«Ну что вы, приеду обязательно, — заверил её Денис. — Он мне очень нужен».
Все дела на кладбище Денис постарался сделать как можно быстрее. На рынок он приехал через три часа. Девушка всё ещё была там, а в её корзине оставался всего один щенок.
«Мы вас уже заждались, — обрадовалась она. — Я уж думала домой ехать».
«А где вы живёте?» — спросил Денис, прижимая к себе щенка.
Девушка назвала соседнее село.
«Я знаю, это почти по пути. Я на машине, давайте подвезу. Это гораздо быстрее будет. Не отказывайте — вы же из-за меня задержались. Да и Рекс с вами не спешит расставаться».
«Вы ему уже и имя дали? — улыбнулась девушка. — Подходит он. Бойкий парень. Вижу».
«У меня был Рекс, очень похожий, — тихо сказал Денис. — Но… в общем, нет его больше».
«А меня Денисом зовут».
«А я Олеся».
Познакомились. И пока доехали до места, Денис думал, что ни с кем ещё ему не было так интересно разговаривать. Девушка рассказала, что щенков этих нашла ещё слепыми. Кто-то, видимо, не решился утопить — и просто выкинул. Вот такая гуманность — оставили малюток умирать от голода и холода. Хорошо, она мимо шла, подобрала, выходила. Сперва из соски кормила, потом из блюдца научила. И всех раздала хорошим людям. Надеется — на радость.
Когда доехали до дома девушки, она пригласила Дениса зайти выпить чаю с печеньем. Он не отказался, познакомился с её отцом. Так началась их дружба — а потом и отношения. Ведь они с первого взгляда поняли, что их знакомство было не случайным.
Через год Денис и Олеся поженились, признавшись, что только друг с другом они поняли, что такое настоящая любовь.
***
История семьи Егора и Любавы — это горькая притча о том, как одно мгновение слабости может разрушить то, что строилось годами. Егор, поверив навету, разрушил доверие жены. Любава, не сумев простить, превратила остаток их совместной жизни в ад. Оба были неправы. Оба страдали. Оба потеряли то главное, ради чего когда-то жили, — любовь.
Но эта история не только о потере. Она о том, что даже из самой глубокой боли можно вырасти. Денис, сын Егора и Любавы, прошёл через предательство матери, смерть отца, предательство жены — и не очерствел. Он нашёл в себе силы простить, отпустить, начать сначала. И встретил ту, с кем смог построить настоящую семью.
Жизнь — это не череда побед и поражений. Это череда выборов. Егор выбрал веру в навет — и потерял семью. Любава выбрала месть — и потеряла здоровье, а вскоре и жизнь. Зоя выбрала расчёт — и потеряла всё. Денис выбрал прощение и надежду — и обрёл счастье.
Мудрость этой истории проста: не верь наветам, умей прощать, не держи зла, даже когда кажется, что мир рухнул. И помни — любовь не умирает. Она может спрятаться, затаиться, переждать бурю. Но если ты откроешь сердце — она вернётся. Всегда. В самом неожиданном месте. В самый неожиданный час. Может быть, даже в виде маленького щенка, найденного на могиле. Или в виде девушки с рынка, которая не прошла мимо брошенных котят. Жизнь продолжается. И пока мы живы — у нас есть шанс на счастье.
