Мам, мы разводимся!
Тамара Петровна вздрогнула, едва не выронив половник. На плите булькал наваристый борщ, пахло чесноком и свежей зеленью. Она обернулась. Лена, ее единственная дочь, стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Лицо красное, глаза мечут молнии. За спиной маячил чемодан на колесиках.
– Подожди, что стряслось? Какой развод? У вас же… на той неделе всё нормально было.
– Нормально? – Лена фыркнула и театрально закатила глаза. – Это ты называешь нормально? Мама, я больше не могу. Сил моих нет. Он меня не ценит, не любит, не уважает!
– Да что этот твой Дима опять натворил? – Тамара Петровна выключила газ и присела на табуретку, приготовившись слушать. – Обидел чем?
– Чем? Всем! – Лена шагнула в кухню и рухнула на стул напротив матери. – Он жадный, мам! Понимаешь? Жадный до неприличия! Я с девчонками на работе общаюсь, у них мужья как мужья. Кому шубу на юбилей, кому в Турцию путевку, Маринке вон муж последний айфон подарил просто так, потому что старый тормозить начал. А мой что?
– А твой что? – эхом повторила Тамара Петровна.
– «Ленусь, давай потом». «Ленусь, давай подкопим». «Лен, ну твой же еще работает, зачем новый?» Мне стыдно, мам! Стыдно за него, за себя, за нашу семью! Мы как нищие живем. Я хожу с телефоном трехлетней давности. Мы в отпуске не были два года. ДВА ГОДА, мам! Все нормальные люди на море ездят, а мы куда? На дачу к его родителям, картошку окучивать!
Она говорила быстро, с надрывом, почти срываясь на визг. Тамара Петровна молча слушала, постукивая пальцами по старой клеенке на столе. Кухня у нее была маленькая, но уютная. Старенький гарнитур, начищенный до блеска, на подоконнике герань в горшках, на стене – календарь с котятами.
– Так, – произнесла она наконец. – Телефон, отпуск. Что еще?
– Машина! Он ездит на этом ведре с болтами, которому десять лет в обед! Вчера возле офиса тормознула, хотела его подвезти, так девчонки в окно выглянули, хихикать начали. «Лен, это что за раритет?» Позорище! Я ему говорю: «Дима, давай возьмем кредит, купим нормальную машину, белую, красивую, как у Игнатовых». А он что?
– Что? – терпеливо переспросила мать.
– «Лен, ты с ума сошла? Кредит – это кабала. Мы почти расплатились с ипотекой, зачем нам новая яма?» Мам, ну что это за жизнь? Ипотеку он гасит, а я должна во всем себе отказывать?
– Погоди. Он же работает на двух работах, Лен. Уходит в семь, приходит в десять. Я думала, как раз чтобы ипотеку побыстрее закрыть…
– Вот! – Лена подскочила, словно ее ужалили. – В этом-то и вся проблема! Он не живет, мам! Он работает. Он не со мной, он со своей работой! Я прихожу вечером домой, хочу поговорить, что-то рассказать, а он сидит над своими чертежами. Или ест молча, уставившись в тарелку. Я ему слово, а он мне мычание. Я его вообще не вижу! Утром спит, когда я ухожу, вечером уже сонный, когда я прихожу. В выходные – снова работа! То «халтурка», то «срочный проект». Зачем мне такой муж? Я хочу жить сейчас! Хочу в ресторан, хочу в кино, хочу платье новое! Я женщина, в конце концов!
– А он сам-то что говорит на все это? – осторожно спросила Тамара Петровна.
– Говорит, что для нас старается. Для нашего будущего. Мам, да плевать я хотела на это будущее, если в настоящем я как монашка живу! Я сегодня ему ультиматум поставила: либо мы едем в сентябре в Египет, либо я ухожу.
– И что он?
– Что-что… Сказал, что я дура и ничего не понимаю. Что я эгоистка и думаю только о себе. Представляешь? Я – эгоистка! Это он – эгоист! Он любит свою работу больше, чем меня!
Дверной звонок прозвенел коротко и настойчиво. Лена вздрогнула и посмотрела на мать испуганно.
– Это он. Не открывай, мам.
– Еще чего, – Тамара Петровна поднялась. – Свой дом. Пойду открою. А ты пока успокойся, отдышись.
Она пошла в коридор. На пороге стоял Дима. Высокий, сутулый, с уставшим лицом и темными кругами под глазами. В руках он держал пакет из продуктового.
– Здравствуйте, Тамара Петровна. Лена у вас?
– У меня. Проходи, зятек, – она взяла у него пакет. – Ого, сметаны принес, кефира… Молодец.
– Да я в магазин заехал… – Дима прошел в коридор, снял кроссовки и заглянул в кухню. Лена сидела спиной к двери, напряженно вцепившись в край стола.
– Лен? – тихо позвал он.
Она обернулась.
– Что тебе надо? Я же сказала, что ухожу.
– Куда ты уходишь? К маме на три дня? Мы это уже проходили.
– Нет, не на три дня! – голос Лены снова взвился. – Навсегда! Я подаю на развод!
Дима тяжело вздохнул и прошел на кухню. Он сел на табуретку, на которой до этого сидела теща. Тамара Петровна вернулась и молча встала у плиты, делая вид, что проверяет борщ.
– Лен, перестань, – устало сказал Дима. – Ну что за детский сад? Из-за отпуска?
– Не из-за отпуска! – выкрикнула Лена. – Из-за всего! Из-за твоего жмотства! Из-за твоего безразличия! Из-за того, что я тебя не вижу и не слышу! Зачем мне такой муж, а, Дим? Чтоб был?
– Я работаю, – он потер виски, словно у него болела голова. – Я уже сто раз объяснял.
– Да хватит мне про твою работу! – не унималась Лена. – Все работают! Но другие мужья находят время и на жен, и на отдых! Один ты у нас уникальный, в режиме вечной экономии и вечной занятости!
– Лен, у нас цель, – терпеливо, как маленькому ребенку, начал объяснять Дима. – Дом. Помнишь, мы домик на Лесной смотрели? Двухэтажный, с верандой? Тот, что в ипотеку не давали, только за наличные.
– Помню, – процедила Лена. – И что с того? Мы его никогда не купим с твоим подходом!
– Купим. Осталось меньше миллиона накопить. Я как раз сейчас проект веду, очень хороший. Если все получится, к весне соберем нужную сумму. Я поэтому и вкалываю. Чтобы у нас был свой дом. Чтобы сын в своей комнате рос, а не в углу за шкафом. Чтобы ты цветы могла на участке сажать, как мечтала.
Лена хмыкнула.
– Мечтала. А сейчас я мечтаю просто на море съездить! Просто почувствовать себя женщиной, а не прислугой при трудоголике! Мне твои эти сказки про дом уже вот где сидят! – она провела ребром ладони по горлу.
– А почему за наличные? – вдруг вмешалась Тамара Петровна. – Ипотеку на него почему не одобряют?
Дима перевел на нее взгляд.
– Там собственник – дед старенький, в документах неразбериха. Он в кредиты и банки не верит, только живые деньги. Вот, – он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул теще. – План дома. Я сам начертил.
Тамара Петровна развернула лист. Аккуратные линии, пометки, расчеты. Первый этаж: большая кухня-гостиная, гостевая комната, санузел. Второй: две спальни, детская, еще один санузел.
– Хороший дом, – одобрительно кивнула она. – Просторный. Сколько там осталось копить, говоришь?
– Мам! – возмутилась Лена. – Ты на чьей стороне вообще? Он меня жизни лишает, а ты его домики разглядываешь!
– Меньше миллиона, – ответил Дима, игнорируя выпад жены. – Если с этим проектом все выгорит, то тысяч семьсот закрою. Останется совсем немного. На годик еще пояса подтянуть, и всё.
– Ага, на годик! – язвительно вставила Лена. – А потом окажется, что там ремонт делать надо, и ты еще на три года в свою берлогу засядешь, так?
– Так дом без ремонта не бывает, – спокойно ответил Дима. – Но там уже будет легче. Не надо будет за съем платить и ипотеку гасить.
– Я так не могу больше, Дим! – Лена стукнула кулаком по столу. Половник в кастрюле жалобно звякнул. – Либо я, либо твоя эта стройка! Либо мы сейчас начинаем жить, либо я подаю на развод! Я не буду ждать мифического счастья еще год, два, три! Я молодая, красивая, я хочу жить здесь и сейчас!
В кухне повисла звенящая тишина. Лена смотрела на мужа с вызовом. Дима смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Тамара Петровна, стоявшая у плиты, вдруг медленно повернулась. Ее лицо было строгим и незнакомым.
– Дура ты, Ленка, – сказала она тихо, но отчетливо. – Круглая дура.
Лена опешила.
– Мам? Ты чего?
– Дура, говорю, – повторила Тамара Петровна, подходя к столу. Она села на свой табурет, положила на клеенку натруженные руки и посмотрела дочери прямо в глаза. – Совсем как я в твои годы. Такая же молодая, красивая и нетерпеливая.
– О чем ты? – Лена непонимающе хлопала ресницами. Дима тоже поднял голову, с удивлением глядя на тещу.
– О твоем отце, – отрезала Тамара Петровна. – Он ведь тоже не был ни пьяницей, ни гулякой. Он, как и твой Дима, пахал как проклятый. Только не на дом, а на квартиру. Кооперативную. Мы тогда в коммуналке жили, помнишь, я рассказывала? В одной комнате с моими родителями. Отец твой, Генка, на завод устроился, в вечернюю смену выходил, по выходным вагоны разгружал. Деньги копил. На первый взнос.
– Ну и что? – не поняла Лена.
– А то! – голос Тамары Петровны стал жестче. – Что я, дурища двадцатилетняя, пилила его точно так же, как ты сейчас Диму. «Ген, ну пойдем в кино!» – «Том, давай потом, я устал». «Ген, купи сапоги новые, зима на носу!» – «Том, давай подешевле посмотрим, не до жиру сейчас». «Ген, все на море ездят!» – «Томочка, ну потерпи годик, вот внесем пай, тогда и на море».
Она говорила, а перед глазами Лены всплывали обрывки ее собственного сегодняшнего монолога.
– И я не терпела, – продолжала Тамара Петровна. – Я обижалась. Я кричала, что он меня не любит. Что деньги ему дороже. Уходила к маме, вот как ты сейчас. Возвращалась. Снова скандалила. А однажды он не выдержал. Пришел домой с получки, швырнул мне на стол пачку денег и сказал: «На, трать. Раз тебе это важнее».
– И ты… – прошептала Лена.
– А я обрадовалась! – горько усмехнулась Тамара Петровна. – Подумала: «Наконец-то он понял!» Мы купили мне сапоги. Немецкие, дорогие. Купили цветной телевизор «Рубин». Съездили в Сочи. Вернулись – а денег-то тю-тю. Пай платить нечем. И Генка… он как-то сник. Перестал в вечернюю выходить. С разгрузки ушел. На заводе свое отсидит и домой. А дома – не за чертежи, как твой Дима, а за газету и к телевизору. Потом с мужиками в гараже стал задерживаться. Сначала пиво, потом что покрепче…
Она замолчала, глядя куда-то в стену.
– Ты же знаешь, чем все кончилось, – тихо произнесла она. – Так и прожили мы всю жизнь в этой двушке. С окнами на помойку. Отец твой спился потихоньку. Не до запоев, нет, но каждый вечер был «под мухой». И всю жизнь меня этим попрекал. Не словами, а взглядом. Таким, знаешь… тоскливым. Мол, это ты, Томка, наше будущее на сапоги и «Рубин» променяла.
Дима не шевелился, слушая эту исповедь. Лена сидела бледная как полотно, с полуоткрытым ртом.
– А твой Димка – он как твой отец, только крепче, – заключила Тамара Петровна, снова глядя на дочь. – Еще не сломался. А ты его ломаешь. Ровно тем же способом, что и я когда-то. Пилишь и пилишь. «Хочу сейчас». «Хочу как у всех». Ты не понимаешь, Лена, что у вас может быть не «как у всех», а гораздо лучше! Что он для тебя горы готов свернуть! Ты его в спину толкать должна, поддерживать. Говорить: «Димочка, давай еще поднажмем, и будет у нас дом!» А ты что делаешь? Ты его под коленки бьешь. И если так дальше пойдет, он тоже однажды махнет рукой. Скажет: «На, Лена, твой Египет и твой айфон». И купит. А дом, который он уже почти построил в своей голове и почти оплатил в реальности, рухнет. И останетесь вы… в съемной однушке, как сейчас. Только он уже не будет вкалывать. Будет сидеть у телевизора. А ты будешь рядом. В красивом платье, да. Но без будущего.
Она выдохнула. В кухне стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы-ходики в прихожей. Лена молчала, глядя на мать широко распахнутыми глазами. Она словно увидела ее впервые. Не просто маму, которая варит борщ и дает советы, а женщину с поломанной жизнью и горьким опытом.
– Мам… – прошептала она наконец. – А… суп не остыл?
Тамара Петровна поднялась, подошла к плите, потрогала кастрюлю.
– Остыл, – сказала она спокойно. – Ничего страшного. Суп подогреть можно, Лен. А вот жизнь заново не сваришь.
