— Миндальный бисквит с малиновым конфи, — сказала Катя, не поднимая глаз от блокнота. — Три яруса, живые цветы сверху. Это будет вкусно и красиво. Дима как раз любит малину.
— Малина, — повторила Тамара Павловна таким тоном, каким, наверное, произносила двойку нерадивому ученику. Она стояла у окна, держа обе руки на подоконнике, и смотрела на Катю сверху вниз, хотя разница в росте между ними была совсем небольшой. — Малина на юбилей. Тридцать лет мужчине, понимаешь? Не пять лет девочке.
— Я понимаю, — Катя перевернула страницу. — Поэтому и предлагаю строгий дизайн. Минималистичный. Без розочек.
— Без розочек, — снова эхом отозвалась Тамара Павловна. Это её манера, давняя, школьная, повторять последнее слово собеседника, как будто оно само по себе звучит как приговор. — Катя, я тридцать два года проработала в школе. Я знаю, что такое праздник. Праздник должен запомниться. Должен быть торт, от которого у людей перехватывает дыхание, а не это ваше… конфи.
— Конфи — это малиновая начинка. Это не французское слово ради французского слова, это просто технология.
— Я знаю, что такое конфи, — сказала Тамара Павловна, хотя узнала она это слово ровно неделю назад, когда полезла в интернет смотреть, чем занимается невестка её сына. — Я хочу торт с безе. С кремом. Настоящий, советский торт, только большой. Я сама его пеку. По маминому рецепту.
Катя подняла глаза. Посмотрела на Тамару Павловну спокойно, почти мягко, и именно эта мягкость, без спора, без раздражения, вывела Тамару Павловну из равновесия сильнее, чем любые возражения.
— Тамара Павловна, торт — это очень сложная выпечка. Там белковые коржи, их нужно сушить часами, там специальный крем…
— Я прекрасно знаю рецепт.
— Я не сомневаюсь. Просто для сорока человек это большой объем. Давайте я возьму это на себя. Это моя работа, я не возьму с вас лишнего.
— Катенька, — Тамара Павловна произнесла это «Катенька» с той особенной интонацией, где ласка и снисхождение перемешаны в равных долях, — ты хорошая девочка. Но у Димочки юбилей. Тридцать лет. Я его мать. И я сама займусь праздником. Целиком.
Катя закрыла блокнот. Убрала его в сумку. Застегнула молнию тихо, аккуратно, и эта аккуратность тоже была своего рода ответом.
— Хорошо, — сказала она. — Как скажете.
Тамара Павловна смотрела ей в спину, пока та шла к двери, и чувствовала что-то вроде победы. Но почему-то не такой приятной, как должна была быть победа.
Дмитрий появился из коридора уже после того, как входная дверь захлопнулась. Он был в носках и с чашкой чая, и по лицу было видно, что слышал разговор от начала до конца.
— Мам, зачем?
— Что «зачем»? Я хочу сделать тебе нормальный праздник.
— У неё кондитерская. Она этим зарабатывает на жизнь.
— Вот пусть и зарабатывает. На других. А тебя я сама угощу.
Дмитрий сделал большой глоток чая и ничего не сказал. За тридцать лет он хорошо выучил, когда с матерью можно спорить, а когда это примерно так же полезно, как спорить с паровозом о расписании.
Тамара Павловна осталась на кухне одна. Выпрямила спину. Посмотрела на старый холодильник, ещё чешский, гудящий ровно и надёжно, как положено технике, которую делали на совесть. Рядом с ним стояла этажерка с кулинарными книгами, корешки выцвели, страницы пожелтели, некоторые заложены полосками бумаги. Она достала самую зачитанную, перелистала до закладки. Двенадцать белков, триста граммов орехов кешью или фундука, масляный крем с коньяком.
Читала она долго. Потом взяла тетрадку в клетку и начала умножать всё на четыре, потому что для сорока человек одного торта мало, нужно два больших. Цифры получались внушительные. Сорок восемь белков. Она немного задумалась. Потом написала ещё раз, проверила и решила, что справится.
Она всегда справлялась.
Тамаре Павловне было шестьдесят пять лет, и половину из них она провела в школе, где всё должно было идти по плану: уроки по расписанию, классные часы по графику, новогодние утренники по сценарию, утверждённому ею лично. Она была завучем по воспитательной работе, и эта должность наложила на неё отпечаток такой же глубокий, как многолетняя привычка к определённой осанке. Она не умела отдавать управление в чужие руки. Не потому что была злой или завистливой, а просто потому что не верила, что кто-то другой сделает так же хорошо. Жизнь, в общем, до сих пор её в этом не разубеждала. Школьные вечера при ней всегда были образцовыми. Родительские собрания, которые она вела, заканчивались точно в срок. Дети на линейках стояли ровно.
И сын её был воспитан как положено: вежливый, образованный, работящий. Инженер, не какой-нибудь. Правда, женился поздно, в двадцать восемь, и выбрал, честно говоря, не совсем понятную Тамаре Павловне девицу. Катя была милой, не спорить, и руки у неё были золотые в прямом смысле, из кондитерской. Но слишком тихой. Слишком мягкой. Тамара Павловна таких людей немного не понимала. Ей казалось, что мягкость — это либо притворство, либо слабость.
Юбилей был через две недели. Тамара Павловна составила список дел на листе А4, разлиновала его на колонки и принялась за работу.
Гостей планировалось человек сорок: коллеги Дмитрия, его университетские друзья, несколько соседей, пара Тамариных подруг и, конечно, Катина мама, Нина Сергеевна, женщина приятная, хотя и чересчур молчаливая. Праздник должен был пройти на квартире, большой трёхкомнатной, которую Тамара Павловна ещё в советское время получила от школы за выслугу лет. Потолки высокие, паркет скрипит на третьей доске от окна, в зале помещается длинный стол, если сдвинуть диван.
Меню она продумывала три дня. Оливье — само собой, без оливье не бывает праздника, и никакие «фьюжн-салаты», которые предлагала Катя в своей маленькой тетрадке, её не заменят. Заливное из рыбы. Холодец. Фаршированные перцы, потому что Дима с детства любит. Пирожки с капустой, два противня. И, конечно, торт. Два торта.
Катя за эти две недели приходила дважды. Помогала с уборкой, вешала гирлянды, сидела тихо, пила чай. Про торт не говорила. Тамара Павловна ждала, что скажет что-нибудь, предложит ещё раз, но Катя молчала, и это молчание было, с одной стороны, правильным, а с другой — почему-то слегка задевало.
Дмитрий тоже молчал. Он умел ждать, этот Дима, взял в этом смысле от отца, которого уже восемь лет как не было. Тамара Павловна иногда думала, что именно за это сдержанное ожидание она его и любит больше всего, и немного за это же тихо сердится.
За три дня до праздника она начала печь.
Первую партию белковых коржей она поставила в духовку в пятницу вечером. Духовка, газовая, немолодая, грела неравномерно, это Тамара Павловна знала, но раньше как-то справлялась. Она выставила температуру, как было написано в рецепте, сто десять градусов, и ушла смотреть новости.
Через два часа коржи были снаружи золотые, а внутри липкие, как карамель.
Она попробовала первый корж, зажмурилась, выбросила. Перечитала рецепт. Решила, что дело в температуре, и увеличила её на двадцать градусов. В субботу утром вторая партия вышла лучше снаружи и такой же сырой внутри, только сверху немного горелой.
Телефон она взяла в руки, набрала «Д» и остановилась. Это был Дмитрий. Позвонить ему и сказать, что коржи не получаются? Нет. Убрала телефон.
Позвонила подруге Вере Михайловне, та тоже пекла в восьмидесятые годы.
— Тома, там коржи надо сушить при восьмидесяти, не меньше шести часов, — сказала Вера Михайловна. — И орехи поджарить сначала.
— Ты мне раньше не говорила про орехи.
— Ты раньше не спрашивала.
Тамара Павловна положила трубку и пошла жарить орехи. Орехи она немного пережарила, потому что в это время мыла посуду и отвлеклась. Запах на кухне стоял такой, что соседка снизу позвонила в дверь и спросила, не горит ли что.
К субботнему вечеру у неё было три нормальных коржа и две кастрюли с кремом. Крем вышел слишком жидким, потому что масло она взяла обезжиренное, из экономии. Она поставила кастрюли в холодильник, надеясь, что застынет.
Не застыло.
Воскресенье ушло на холодец и заливное. Холодец она варила с ночи, это умела хорошо, тут никаких неожиданностей не было. Заливное тоже получилось, рыба разварилась правильно, желатин лёг ровно. Тамара Павловна немного успокоилась и снова взялась за торт.
Крем она переделала, взяла масло нормальное, взбила как следует. Вышел густой, красивый, пах ванилью и чуть-чуть коньяком. Она попробовала ложкой и осталась довольна. Начала собирать торт: корж, крем, корж, крем. Торт получался высокий, немного неровный, но внушительный. Она посмотрела на него с удовлетворением, как смотрят на готовую работу, когда знают, что справились.
Второй торт собирать она начала в понедельник вечером, за день до праздника. К этому моменту она уже устала. Руки болели, спина ныла, на кухне пахло сразу всем: горелым маслом, уксусом от капусты в пирожках, ванилью, луком. Она не спала нормально трое суток.
Катя приехала в понедельник около семи вечера. Позвонила, сказала, что хочет помочь накрыть на стол, расставить тарелки. Тамара Павловна открыла дверь, оглядела её и ничего не сказала про торт, хотя Катя явно смотрела на стол, где стоял первый собранный экземпляр.
— Красиво получилось, — сказала Катя.
— Ещё второй буду делать.
— Может, не надо второй? Этого хватит.
— Сорок человек, — отрезала Тамара Павловна. — Хватит ставить тарелки.
Катя ставила тарелки. Тамара Павловна собирала второй торт. Работали молча, каждая в своём конце кухни, как два государства с единственным нейтральным пространством у мойки.
— Тамара Павловна, — сказала Катя тихо, когда разносила в зал вилки, — у вас крем немного поплыл на первом торте. Видите, с правого бока?
Тамара Павловна подошла. Посмотрела. Действительно, правый бок слегка просел, крем начинал стекать тонкой жёлтой волной.
— Сейчас в холодильник поставлю, застынет.
— В холодильнике мало места, там холодец…
— Поставлю на балкон. Ночи холодные.
Катя не стала спорить. Она вообще никогда не спорила напрямую, это Тамара Павловна заметила давно. Она говорила что-то один раз, тихо, и если её не слышали, замолкала. Это раздражало и одновременно разоружало.
Той ночью Тамара Павловна почти не спала. Лежала, слушала, как гудит в кухне холодильник и скрипит ветер за окном, и думала о завтрашнем дне. Она представляла, как войдут гости, как увидят стол, как скажут: «Тамара Павловна, вы сами всё приготовили?» И она скажет: «Сама, как всегда». И это будет правда.
Утром во вторник она встала в шесть.
Первым делом вышла на балкон. Торт стоял на табуретке, накрытый полиэтиленом. Ночью температура упала сильнее, чем ожидалось, крем схватился, но правый бок так и остался просевшим. Она поправила его ножом, добавила крема из остатков. Вышло терпимо.
В девять позвонил Дмитрий, спросил, нужна ли помощь.
— Приедь к четырём, поможешь с мебелью.
— Мам, Катя хотела привезти…
— Катя пусть приедет с тобой к четырём.
Он помолчал секунду.
— Хорошо.
Гости начали собираться к шести. Тамара Павловна к этому моменту стояла у плиты уже десять часов подряд. Пирожки вышли хорошие, с золотистой корочкой, их она умела печь с закрытыми глазами. Оливье был нарезан аккуратными кубиками, заправлен в меру, не залит майонезом, как это делают некоторые. Холодец застыл красиво, с кружочками моркови сверху. Заливное стояло ровными порциями в маленьких вазочках, рыба просвечивала сквозь желе, как картинка.
Только с фаршированными перцами вышла неприятность. Она поставила их в духовку в три часа дня и забыла переключить режим. Вместо ста восьмидесяти они томились при ста двадцати, и к шести были полусырые, рис внутри хрустел на зубах. Она попробовала один, поморщилась, поставила обратно и прибавила жару. Теперь оставалось надеяться, что к восьми дойдут.
Дмитрий приехал ровно в четыре, как она просила. Катя была рядом. Они сдвинули мебель в зале, накрыли стол, расставили бокалы. Катя действовала быстро и бесшумно, как хорошо отлаженный механизм, ничего не спрашивала, не комментировала, только один раз спросила, куда поставить цветы, которые привезла с собой, белые хризантемы в простой вазе. Цветы были красивые.
— В угол, — сказала Тамара Павловна.
Катя поставила в угол.
Гости шли весёлые, с подарками и бутылками. Соседи Лидия Ивановна с мужем, молчаливым Петром. Друзья Дмитрия с работы, трое молодых людей с короткими стрижками и громким смехом. Витя Соловьёв, старый друг со студенческих лет, который всегда опаздывал и всегда приносил хорошее вино. Нина Сергеевна, Катина мама, в бежевом платье, с поцелуем в щёку дочери и вежливым кивком в сторону Тамары Павловны.
Стол выглядел богато. Тамара Павловна прошла взглядом по тарелкам и почувствовала что-то тёплое в груди, что-то похожее на то, что она чувствовала после удачной линейки, когда всё шло по плану и директор кивал одобрительно.
— Тамара Павловна, это всё вы? — спросила Лидия Ивановна, берясь за пирожок.
— Всё сама.
— Это надо же. Это какой труд.
Первые два часа шли хорошо. Пирожки расхватали быстро, оливье хвалили, холодец ели с горчицей и нахваливали. Тамара Павловна сидела во главе стола не потому что её туда посадили, а потому что как-то само вышло, что стул во главе стола оказался занят именно ею, и никто не возражал. Дмитрий сидел чуть сбоку, рядом с Катей, они что-то тихо говорили друг другу.
Потом кто-то спросил про горячее.
Фаршированные перцы Тамара Павловна достала из духовки в восемь вечера. Они выглядели нормально, шкурка мягкая, томатный соус густой. Она разложила их по блюду, поставила на стол.
Первым попробовал Витя Соловьёв. Он откусил, пожевал медленно. Потом очень аккуратно положил вилку.
— Тамара Павловна, — сказал он осторожно, — а рис у вас… альденте?
— Что?
— Ну, немного… хрустит.
— Это так и должно быть, — сказала Тамара Павловна немедленно, хотя внутри почувствовала, как что-то холодное прокатилось от горла до желудка.
Она взяла с блюда перец, откусила кусочек. Рис был жёсткий. Не немного, а совсем. Она прожевала, проглотила с усилием. Коллеги Дмитрия переглянулись.
— Это нормально, — повторила Тамара Павловна. — Ешьте.
Ели. Без особого энтузиазма, но ели. Катя свой перец почти не трогала. Нина Сергеевна съела тихо и ничего не сказала, что было, пожалуй, само по себе красноречиво.
Потом принесли торт. Тамара Павловна вынесла его сама, держа блюдо двумя руками. Торт стоял высокий, украшенный кремовыми завитками, по краям посыпанный тёртым орехом. Он выглядел как торт из старых советских открыток, немного наивно, но по-домашнему.
Дмитрий задул свечи, все захлопали. Тамара Павловна взяла нож и начала резать.
Нож вошёл тяжело. Верхний корж поддался, но второй пружинил, как будто внутри было что-то резиновое. Она надавила сильнее. Торт слегка съехал вправо, крем на правом боку, тот самый, который она поправляла утром, начал медленно сползать вниз прямо у неё на глазах. Она попыталась придержать его рукой, но крем был холодный и скользкий, и кусок съехал окончательно, отвалившись от основного блюда с негромким влажным звуком.
За столом на секунду стало тихо.
Тамара Павловна смотрела на торт. Торт смотрел на неё в ответ, разъехавшийся, с обнажёнными коржами, которые оказались внутри не белыми, как должно быть, а желтоватыми и плотными, почти как омлет. Она поняла, что пересушила их. Поняла это ясно и окончательно, и это понимание было острым, как ступить на льду.
— Ничего страшного, — сказал Дмитрий. Он говорил спокойно, почти весело, но Тамара Павловна видела по его плечам, что он напряжён. — Торт есть торт, главное вкус.
Вкус тоже был не тот. Она поняла это по лицам. Никто не морщился, никто не отодвигал тарелку, но никто и не просил добавки. Орехи горчили. Коржи были сухие, крошились, рассыпались вилкой. Крем, при всех переделках, оказался слишком сладким, приторным, с привкусом, который дают белки, недостаточно просушенные при правильной температуре.
Тамара Павловна сидела прямо. Лицо держала спокойным. Это тоже умение, выработанное за годы, когда педсовет шёл не так, когда директор критиковал прилюдно, когда родители скандалили в коридоре. Лицо держать можно. А вот руки её чуть дрожали под столом, и она прижала их к коленям.
Катя в это время вышла из-за стола. Негромко, как выходят в другую комнату за платком. Тамара Павловна не следила за ней взглядом, смотрела в сторону, туда, где Витя Соловьёв уже разливал вино и рассказывал что-то смешное, спасая атмосферу.
Прошло, может быть, двадцать минут. Может, полчаса. Гости пили, разговаривали. Напряжение от торта рассосалось, как рассасываются неловкие моменты за хорошим столом, когда есть вино и хороший собеседник.
Потом в прихожей раздался звонок. Катя открыла дверь. Тамара Павловна повернула голову.
В дверях стоял незнакомый молодой человек в куртке, держал в руках два больших пакета и прямоугольную коробку.
— Это заказ, — сказал молодой человек. — Доставка для Екатерины.
Катя взяла пакеты. Поблагодарила. Закрыла дверь.
— Что это? — спросила Тамара Павловна, и в голосе у неё было что-то очень похожее на угрозу.
— Я позвонила в ресторан, пока вы сидели, — сказала Катя ровно. — Они привезли горячее. Курицу с овощами и плов. Должно хватить.
— Я не просила.
— Я знаю.
Они смотрели друг на друга. Тамара Павловна чувствовала, как у неё поднимается что-то тяжёлое изнутри, что-то вроде слёз, но не совсем слёзы, скорее злость на саму себя, которую она никак не могла себе позволить.
— И торт, — добавила Катя. — Я привезла свой. Я испекла заранее, на всякий случай. Он в коробке. Можно поставить рядом, пусть будет выбор.
— На всякий случай, — повторила Тамара Павловна.
— Да.
Это «на всякий случай» прозвучало без торжества, без намёка, совершенно нейтрально, и именно поэтому оно попало точно туда, куда попадает только правда, которую никто не произносил вслух.
— Ставь, — сказала Тамара Павловна после паузы.
Катя поставила коробку на кухонный стол, открыла. Торт внутри был трёхъярусный, облитый зеркальной глазурью цвета тёмного шоколада, с живыми ягодами сверху, с тонким золотым ободком по краю каждого яруса. Простой, строгий, безупречный.
Лидия Ивановна заглянула в кухню и ахнула.
— Это откуда? Это вы сделали?
— Катя сделала, — сказал Дмитрий. Он стоял в дверях кухни с бокалом в руке, и по лицу его было видно облегчение, которое он честно старался скрыть.
Торт вынесли в зал под настоящие аплодисменты. Не вежливые, а настоящие. Курицу с овощами расхватали в минуты. Плов ели с хлебом. Витя Соловьёв сказал тост про то, что хороший праздник делается руками, которые любят, и это можно было понять по-разному, и все поняли по-разному, но никому не было неловко.
Тамара Павловна сидела за столом и ела курицу. Вкус был хороший, правильный, с травами. Она ела и смотрела, как Катя разрезает свой торт, как гости берут куски, как они жуют и кивают. Малина внутри была тёмно-красной, почти чёрной, блестящей. Дмитрий попробовал и посмотрел на жену с таким выражением лица, с каким смотрят на что-то, что знали и ценили давно, и это знание приятно.
Тамара Павловна не ела Катиного торта. Не взяла кусок, хотя ей предложили дважды. Просто сказала, что уже не может, что наелась, и это было правдой ровно настолько, чтобы быть произносимым вслух.
Гости расходились около одиннадцати. Прощались тепло, благодарили за вечер, за стол. Витя Соловьёв поцеловал Тамаре Павловне руку и сказал, что пирожки были лучшими в его жизни, и это было сказано так искренне, что она почти улыбнулась.
Последними ушли коллеги Дмитрия и Лидия Ивановна с мужем. Нина Сергеевна помогла Кате собрать часть посуды и уехала с тем же тихим достоинством, с которым пришла.
В квартире остались трое: Тамара Павловна, Дмитрий и Катя.
— Я вымою, — сказал Дмитрий, засучивая рукава.
— Я тоже, — Катя взяла тарелки.
— Идите, — сказала Тамара Павловна. — Я сама.
— Мам…
— Дима, — она посмотрела на него. Он посмотрел в ответ. Что-то в этом взгляде было такое, что он положил тарелки обратно.
— Я тогда такси вызову.
— Вызывай.
Катя стояла у стола и смотрела на Тамару Павловну. Не вопросительно и не обвинительно, просто смотрела, и в этом взгляде читалось что-то тихое и усталое, совсем как у человека, который весь день тащил тяжёлое и наконец поставил на пол.
— Останьтесь, — сказала Тамара Павловна. Сказала негромко, почти не поднимая взгляда. — Чай поставлю.
Катя помолчала секунду.
— Хорошо.
Дмитрий уехал в половине двенадцатого. Он обнял мать на пороге крепко, по-настоящему, и она почувствовала в этом объятии и благодарность, и облегчение, и ещё что-то, чему не было простого слова. Она похлопала его по спине, как хлопала с детства, коротко и твёрдо.
— Спасибо, мам. Хороший праздник получился.
— Иди уже.
Они остались вдвоём.
Тамара Павловна поставила чайник, ещё советский, свистящий, с вмятиной на боку. Достала из буфета две чашки, белые с голубой каёмкой, сервиз, который берёгся для гостей и достался ей от матери. Поставила на стол сахарницу. Потом немного помедлила и достала тарелку. На тарелке лежал кусок Катиного торта, который она отложила ещё за столом, незаметно, пока гости разговаривали.
Катя сидела напротив, сложив руки на столешнице, и молчала. Скрипучий паркет в коридоре щёлкнул и успокоился. За окном кто-то проехал с музыкой, и музыка растворилась в ночи.
Чайник засвистел. Тамара Павловна разлила чай.
— Ты когда научилась? — спросила она, кивнув на кусок торта.
— Давно. Лет с пятнадцати пекла, потом в колледж пошла, потом практика. Уже лет десять как.
— Десять лет, — Тамара Павловна взяла вилку. Отрезала кусочек. Положила в рот. Миндальный бисквит был лёгким, почти невесомым. Малиновая начинка была кислой чуть больше, чем сладкой. Крем был про что-то правильное и точное, как хорошо подобранное слово. — Откуда берёшь малину?
— У меня есть поставщик, фермер под городом. Летом замораживаю сама.
— Сама замораживаешь.
— Ягода должна быть своя, — сказала Катя. — Промышленная другая на вкус. Водянистая.
Тамара Павловна ела торт медленно. Не торопилась. За окном стало совсем тихо.
— Я в восемьдесят четвёртом году пекла на свадьбу, — сказала она. — Сама. Три дня. Получился хороший. Все ели.
— Это сложный торт.
— Сложный, — согласилась Тамара Павловна. Первый раз в разговоре согласилась сразу, без паузы. — Теперь вижу, что сложный. Думала, раз раньше вышло, и сейчас выйдет.
— Сорок человек — это другой масштаб.
— Я не о масштабе. Я… — она замолчала. Поднесла чашку к губам, отпила. Чай был крепкий, горячий. — Я хотела сама. Понимаешь? Не потому что не доверяла. А потому что это Дима. Тридцать лет. Это моё.
Катя смотрела на неё и ничего не говорила. Не торопилась заполнять паузу, не кивала успокоительно, просто слушала. И это слушание было такого свойства, что Тамара Павловна почувствовала, как что-то отпускает внутри, медленно, как отпускает узел, который затягивали долго.
— Это и моё, — сказала Катя негромко. — Тоже. Дима мой муж.
Тамара Павловна поставила чашку.
— Знаю.
Это «знаю» прозвучало без уступки и без торжества. Просто факт. Просто два слова, которые признавали что-то такое, что до этого вслух произнесено не было.
За столом было тихо. Хорошей тишиной, не напряжённой.
— Торт хороший, — сказала наконец Тамара Павловна. Сказала в сторону, глядя в чашку, негромко. — Лучше, чем мой.
Катя взяла свою чашку. Сделала глоток.
— Ваши пирожки я бы так не смогла, — сказала она. — Я пробовала. У меня не выходит тесто на кефире. Всегда садится.
Тамара Павловна подняла на неё глаза.
— Кефир должен быть тёплый. Комнатный. И дрожжи свежие.
— Я так и делаю.
— Значит, мало вымешиваешь.
— Может быть.
— Надо долго. Руками. Пока не перестанет липнуть.
— Вы научите?
Тамара Павловна снова посмотрела в чашку. Помолчала ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы слова вышли без излишней торжественности.
— Приходи в субботу. С утра.
Катя кивнула.
Они допили чай. Посуду убрали, не договариваясь, каждая взяла что взяла. Катя вымыла чашки, Тамара Павловна вытерла стол. Потом Катя надела пальто, сказала спокойное «спокойной ночи», и Тамара Павловна ответила тем же.
Дверь закрылась. Тамара Павловна постояла в коридоре, глядя на замочную скважину. Потом прошла в кухню. Старый холодильник гудел ровно, как всегда. На столе остался кусок её торта, того самого, разъехавшегося, с горьковатым орехом. Она взяла его вилкой, попробовала. Жёсткий корж, слишком сладкий крем, привкус пережаренного ореха. Съела до конца.
Потом выключила свет.
За окном уже не было ни машин, ни музыки, только сентябрьская ночь, тихая и холодная, и где-то высоко в тёмном небе плыли облака мимо единственного видного с этой стороны фонаря. Тамара Павловна смотрела на этот свет секунду, потом задёрнула штору и пошла спать.
Суббота была через четыре дня. Это было достаточно времени, чтобы успеть купить кефир.
