У Ваньки в деревне было прозвище Трали-вали за его привычку часто повторять эту бессмысленную фразу при разговоре. Да и какие там были разговоры с Ваней? Великовозрастный мужик сорока трёх лет, с душой ребёнка и вечной улыбкой на простоватом лице. Еле закончил восемь классов сельской школы, воспитывался матерью и бабушкой. Отца, сбежавшего в город ещё от молодой супруги, Татьяны, Ванька и не помнил.
Татьяна Николаевна трудилась на сельском почтовом отделении и была женщиной неглупой, но стеснялась своего сына, и связывала простоту Вани с тем, что отец Вани пил. Она и не жалела, что развелась с ним, иначе бы всю жизнь пришлось ей с ним мучиться, но теперь женщина старалась оградить сына от бутылки, и Ванька даже не курил, был работящим, помогал местным копать огороды, колоть и складывать дрова, и это ещё при постоянной работе подсобником на пилораме.
— Вот и глуповатый Трали-вали, а деньги матери и бабке домой приносит, — ставили в пример деревенские женщины Ваню своим мужьям, любящим приложиться к бутылке, — жаль только семьи не сложилось у него, а так: цены ему нет…
— Да у кого уж такие сейчас счастливые семьи-то? – начинали спорить с жёнами мужики, — по молодости все счастливы, и уважительно друг к другу, а потом… и ссоры, и драки, и крики… Вот оно – счастье. Лишнюю стопку не выпей. Так что, может, Трали-вали самый счастливый, потому что без жены…
Жёны ворчали насчёт неблагодарности мужей, и разговор прекращался. Мать Вани жалела сына, и желала бы ему лучшей судьбы, но понимала, что не найти ему уже пары, и никто его так любить не будет, как она, а уж что душа у Ванечки добрая, знала она лучше всех.
Но один случай изменил жизнь Ваньки. Соседке Катерина, что жила неподалёку от дома Вани, работала на ферме, без мужа растила двоих сыновей: десятилетнего Сашку и семилетнего Алёшу. Стоял холодный и ветреный февраль, морозы всё не отступали, и ночами печь быстро остывала. Катя решила однажды натопить печку пожарче в комнате, чтобы ребятишки не мёрзли. Но, видимо, печь не выдержала накала, и начался пожар на чердаке, на гусаке, где образовались от смены температур трещины в обмазке трубы.
Пожар быстро охватил крышу, когда семья уже спала, а на улице было темно и народ не сразу заметил зарево и дым. Первым выскочил на улицу Ванька, едва накинув фуфайку и шапку. Он голосил так, что люди проснулись и начали выбегать из домов. Однако все растерялись. Посреди зимы огонь зловеще начинал пожирать дом, и Трали-вали, выбив могучим плечом дверь в сени, вытаскивал перепуганную Катю в одной ночнушке и державшую крепко младшего Алёшку на руках.
— Старшего, Сашку, неси! – кричала она в самое лицо Ване и он, вышвырнув Катю из дома на руки подхватившим её соседям, снова юркнул в горящий дом.
Огонь уже выбивался из окон, и слышно было сильное потрескивание — горел и рвался шифер. Люди уже принесли вёдра и кто лили воду на дом, кто бросал лопатой снег, но подойти близко к огню уже было страшно.
Очень быстро нашёл Ванька забившегося от испуга под кровать Сашку. Он выволок и его из дома, и услышал на улице плач Алёши:
— Мама! Мама! Там Муська с котятами! В кухне у печки! Там она!
— Да что ты о них, после найдутся! – кричала Катерина, прижимая к себе обоих сыновей, и чувствуя, как люди накрывают её одеялом, а детей берут и уносят в соседние дома. Мужчины уже выносили из скотного двора Кати кур и поросёнка, и отбивали огонь как могли, не дав ему распространиться на хозяйственные постройки.
— Стой, дурак! Куда полез? Там уже нет никого! Держи его! – завопил кто-то из мужиков, указывая на метнувшегося в дом в третий раз Ивана.
Мать Ивана закричала, просила остановить сына, но он уже скрылся в дыму пожарища.
— Не успеет ведь, — говорили мужики, сейчас крыша рухнет, потолок обвалится – и всё…Вот дуралей… Эх, Трали-вали…
Подъехавшая пожарная машина быстро принялась за дело, а пожарным сразу же сказали, что в доме есть ещё человек.
Но не успели пожарные войти в дом, как оттуда показалась фигура Трали-вали. Он был скрюченный, сложенный почти вдвое, чтобы не хватать ртом гари, так как дым уже стлался низко. Шапка и фуфайка на спине его дымились, а он держался за живот, что-то скрывая под полами фуфайки и морщась, и кашляя.
Когда его подхватили соседи, он отдал им спасённую кошку и двух уже больших котят, закутанных в махровое полотенце. После этого Ваньку не отпускали и увели от огня домой под надзор матери.
Однако, когда приехала Скорая, именно Ивану оказывали помощь, и решительно настояли на стационаре. У него были обожжены руки, одна щека, и он явно надышался дыма, его рвало, и он был бледен.
Пожар потушили. Крыша сгорела дотла, сени сгорели, верхние венцы сруба тоже были чёрными, но средние и нижние венцы уцелели…Дом был залит водой. И на следующее утро уже смотрелся заледенелым чёрным чудовищем…
Катерина была рада спасению детей.
— И как мы не услышали пожара сразу? Наверное, ещё и угорели немного… А Ваня – герой. Всю жизнь ему благодарна буду… — то и дело повторяла она, и не могла успокоиться.
Иван лечился в больнице две недели. Главное, что беспокоило его – ожоги рук. Сельчане навещали его, а мать неотступно была рядом. Приезжала и Катерина с сыновьями. Она плакала, глядя на руки Вани, на его почерневшую щёку, и просила прощения, и гладила его по голове.
Ванька смущался. Он был ровесник Кати, они учились в одном классе и дружили в детстве. Встречали Ивана после больницы всей деревней как героя. Вот только переволновавшись, его мать, Татьяна Николаевна, слегла с высоким давлением и её оставили в больнице, хотя она сопротивлялась.
— Как он там один будет? Бабушка совсем старенькая у нас. За ней самой уход нужен. А я вот подвела… — вытирала она слёзы.
— Ничего, я присмотрю и за бабушкой, и за Ваней, — сказала Катерина, — даже и не переживайте. Вот из-за нас вам сколько горя.
— Хорошо, что живы все! – махнула рукой Татьяна Николаевна, — вот что самое главное. И даже – кошка с котятами спасена…Ох, Ванечка… Глупое создание. Ведь мог бы заживо сгореть. Из-за кошки…
— Не глупый он, а очень добрый, сердечный. Уж я-то знаю…- ответила Катерина, — поправляйтесь, а нам всё равно пока жить негде, так я похозяйничаю пока у вас, а там нам обещают весной дом починить. Всем миром…
Пока мать Вани была в больнице, Катя с детьми жила у Вани и его бабушки Лизы. Скотинку Кати снова перевели в свой скотник, благо он остался цел, Алёша и Саша стали ходить в школу, жизнь потихоньку успокаивалась, налаживалась и пошла по старому руслу.
Вернувшись домой, Татьяна Николаевна увидела порядок, уют, и чистоту и улыбнулась.
— Прошу, поживите у нас, пока всё не уладится. И Ваня вам рад, и бабушка, и я тоже. А как отремонтируют твой дом, так и переедешь обратно, — попросила Татьяна Николаевна. Катя согласилась, некуда больше идти.
Как только первое мартовское тепло чуть обсушило стены дома, так с приходом хорошей погоды занялись люди восстановлением Катиного дома. Заменялись венцы, появилась новая крыша, сделали косметический ремонт в комнатах, пристроили новые сени.
— Не было бы счастья, да несчастье помогло… — говорила Катя, и всё благодарила народ и кланялась. А ей провели и воду в дом, и вывод воды сделали в специальный колодец уже в мае.
Особенно старался помогать Ванька, которого уже не звали глупой кличкой, а уважительно жали ему руку и называли по имени – Иваном, а кто-то и по отчеству. Ванька стеснялся, отводил глаза, по-прежнему улыбался, и только украдкой поглядывал на Катю: слышала ли она, как его уважают?
А Катя с первых же дней проживания под одной крышей заботилась о Ване не меньше, чем о своих детях. И так же ухаживала за бабушкой Лизой. Иван одевался в стиранные Катей рубахи, а приходя с работы, его ждала тёплая банька, где он мог помыться и в кухне плыл аромат ужина…
— Кажется, у Катерины с нашим Ванькой что-то есть… — прошептала Татьяне Николаевне бабушка Лиза, как только та вернулась из больницы.
Поначалу Татьяна Николаевна не поверила матери и махнула на неё рукой. Но по совершенно счастливому виду сына, и по улыбке Катерины поняла, что баба Лиза права. Никому ничего не говорила Татьяна Николаевна, но лицо Вани выдавало всё его счастье.
Люди в деревне шушукались, и тоже ничего не говорили Ваньке. А кто и осмеливался пошутить, мол повезло дурачку, так на него сразу шикали и просили помолчать.
Когда дом Кати был готов, уже настало лето. Мальчики наслаждались каникулами, а Ванька жил на два дома. То у себя, то у Кати ночует. Скрывать свои тёплые отношения пара и не пыталась. Татьяна Николаевна держала кулачки за сына. И однажды не выдержала, пришла к Кате.
— Ты, может, из благодарности его пригрела. Я понимаю. Спас и тебя и детей. Любая бы свободная женщина так поступила… Но не надоест он тебе вскоре, не станешь стесняться его? Хоть он больше молчит, и плохого никому не делает, работает. Не сразу и подумаешь, что человек простоватый… Но вдруг потом ты его выгонишь? Что станет с ним, Катя?
— Да что вы говорите? – прошептала Катя, — и как в голову такое пришло? Уж раз я его согрела, так и не стану прогонять. Мужа я себе и раньше не искала, и теперь мне другого не надо. А Ваньку знаю с малых лет, росли мы вместе и учились. Знаю его как облупленного. Добрый, спокойный, работящий. Мухи не обидит. Так за что его прогонять? Мне с ним философские беседы не вести, а про жизнь и наши домашние дела он лучше меня рассуждает. Что и как починить, поправить, даже приготовить – всё знает. Зря вы его так недооцениваете…
— Да, верно, готовить я тоже его учила. Думала, что вот умру, чтобы сам за собой ухаживать мог… — улыбнулась Татьяна Николаевна… — и по хозяйству он всё починить может.
Так и остался Иван жить у Кати. Первое время поговаривали люди о чудесном их объединении и о пожаре. Многие решили, что не иначе это Ване Господь за его отвагу и доброе сердце семью, наконец, послал. И что таких людей Бог награждает любовью и заботой.
Вскоре привыкли к новой семье люди. И лишь мать Вани всё ставила и ставила свечи в храме за своего сына, и за Катю, и за её детишек, которые стали ей словно родные внучата…
