Поезд мерно покачивало, за окном проплывали серые платформы, редкие огоньки полустанков. Я смотрела на своё отражение в темном стекле и не узнавала себя. Спокойная, чужая женщина с сухими глазами. Телефон в руке завибрировал снова. Экран засветился именем «Дима». Я ждала этого звонка. Знала, что он будет. Наверное, поэтому и не выключила телефон сразу, хотя надо было.
— Ты куда пропала? Гости скоро придут, а на столе ни крошки!
Голос в трубке дрожал от ярости, но сквозь неё прорывалась растерянность. Дима не привык, что что-то идёт не по его плану. Сегодня его сорокалетие, дом ломится от гостей, а жена, которая должна встречать всех с пирогами и улыбкой, испарилась.
Я молчала. Смотрела, как за окном проплывает столб с яркой лампочкой.
— Алло! Лена, ты слышишь меня? Где тебя носит? Я звонлю тебе уже полчаса! Ты в курсе, что через час люди придут? Мать сейчас приедет, а у нас даже салаты не нарезаны!
Он кричал. Я представила его лицо: красное, с набухшей веной на лбу, которая всегда появлялась, когда он злился. Красивое лицо, властное. Раньше мне казалось, что это признак сильного характера. Теперь я видела только злость и презрение.
— Я не пропала, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал в этом купе так, будто его и не было. — Я уехала.
Пауза. Длинная, тяжёлая. Слышно было, как на том конце провода зашумело, наверное, кто-то из его друзей уже пришёл раньше времени и включил музыку.
— В смысле уехала? Куда уехала? За хлебом, что ли? — он пытался шутить, но голос сорвался на визг. — Лена, прекращай этот цирк. У нас гости, мать скоро будет, ей нужно помочь. Быстро такси и дуй домой. Я сказал!
Он привык командовать. За десять лет брака я привыкла подчиняться. Но сейчас в вагоне, где пахло углём и дешёвым чаем, я вдруг отчётливо поняла: больше никогда.
— Я уехала навсегда, Дима. Я в поезде. Не ищи меня.
Я нажала отбой и сразу выключила телефон, чтобы не слышать новых криков. Руки дрожали, но внутри разливалось странное облегчение, похожее на то, когда после долгой болезни наконец падает температура.
В купе, кроме меня, никого не было. Плацкарт, нижняя боковушка. Я выбрала самый дешёвый билет, чтобы осталось побольше денег. Заначка, которую копила три года, складывая по сто рублей с продуктов, — пятнадцать тысяч. Билет до матери стоил две тысячи. Тринадцать оставалось. На первое время хватит.
За окном совсем стемнело. Проводница прошла мимо, гремя кружками. Где-то в конце вагона плакал ребёнок. Я закрыла глаза и вдруг увидела Соню. Моя девочка. Семь лет. Спит сейчас в своей кроватке с розовыми мишками, ничего не знает. Утром её разбудит бабушка, Галина Ивановна, и скажет: «Мама твоя уехала, бросила нас». Или что похуже.
Я сжала зубы. Нет, Соня, я не бросила. Я уехала, чтобы забрать тебя. Но сначала надо встать на ноги.
В кармане куртки я нащупала что-то твёрдое. Маленький пластмассовый зайчик, облезлый, с отломанным ухом. Я нашла его на сиденье, когда садилась в поезд. Наверное, забыл какой-то ребёнок. Я сунула игрушку в карман и теперь сжимала её, как талисман. Зайчик напоминал мне о Соне. У неё тоже был такой, только розовый, целый.
Поезд набирал ход. Москва оставалась позади. Я представила, что сейчас происходит в нашей трёхкомнатной квартире на Юго-Западной. Дима мечется по комнатам, набирает мой телефон снова и снова, слышит «абонент недоступен» и швыряет аппарат в стену. Гости уже пришли, толпятся в прихожей, переглядываются. Свекровь, наверное, уже примчалась, заламывает руки и орёт, что она всегда знала, что я никчёмная.
А на столе пусто. Ни оливье, ни селёдки под шубой, ни тех самых фаршированных перцев, которые Дима требовал каждый год. Я ничего не приготовила. Вчера вечером, когда Соня уснула, а Дима смотрел футбол, я собрала маленькую сумку: две смены белья, паспорт, свидетельство о рождении дочери (своё я прихватила, а Сонино пока не решилась, побоялась, что хватятся), немного вещей для Сони, которые влезли. И ушла.
Я вышла из дома в половине двенадцатого ночи. Дима даже не обернулся, когда я сказала, что пойду вынесу мусор. Я вышла с пустым ведром, бросила его у подъезда и пошла на автобусную остановку. До вокзала добиралась на ночном автобусе, потом долго ждала поезда. Сидела в зале ожидания, пила кофе из автомата и смотрела на бомжей и солдат. И чувствовала себя свободной.
Теперь я здесь. Поезд мягко качнуло, состав замедлял ход — какая-то станция. Я выглянула в окно: маленький перрон, несколько фонарей, женщина с тележкой продаёт пирожки. Дверь в купе отъехала, и вошла пожилая пара. Женщина в цветастом платке, мужчина в старом пальто.
— Здравствуйте, дочка, — улыбнулась женщина. — А мы к вам подсядем. Тут не занято?
— Нет-нет, пожалуйста, — я подвинулась, убрала сумку.
Они расположились на нижних полках напротив. Мужчина полез за свёртком, достал варёные яйца, хлеб, сало. Женщина разлила чай из термоса.
— Вы далеко едете? — спросила она, протягивая мне пластмассовый стаканчик. — На ночь глядя одна. Не страшно?
Я покачала головой, взяла чай, чтобы не обидеть.
— До конечной. К маме.
— Это хорошо, — вздохнула женщина. — К маме всегда хорошо. А я вот к дочери ездила, внучку нянчила. Теперь домой, к деду.
Она кивнула на мужа, который сосредоточенно чистил яйцо.
— А вы чего такая грустная? — не унималась женщина. — Случилось что?
Я сжала в кармане зайчика. Сказать ей? Рассказать, что я сбежала от мужа, оставив дочь? Что через несколько часов начнётся скандал, который, возможно, докатится до милиции?
— Нет, всё хорошо, — ответила я. — Просто устала.
Она понимающе кивнула и больше не приставала. А я смотрела на неё и думала: вот она, простая жизнь. Едут вдвоём, делят чай и сало, заботятся друг о друге. А у меня ничего этого не было. Только обязанности, списки гостей, мамины наставления свекрови и вечное чувство вины.
Поезд тронулся. Я допила чай, отдала стаканчик и закрыла глаза. Телефон лежал в сумке мёртвым грузом. Дима, наверное, уже разбил не один телефон. Или звонит моей матери, кричит, чтобы она вернула его жену. Мать ничего не знает. Я не успела ей сказать. Но она примет, я знаю. Она всегда говорила: «Терпи, дочка, не разводись, куда ты с ребёнком денешься». А я не захотела терпеть.
Вагон убаюкивал. Я проваливалась в сон, и в полудрёме снова увидела Соню: она машет мне рукой и улыбается. И зайчик в моей руке согревал ладонь, обещая, что всё будет хорошо. Когда-нибудь.
Поезд мерно стучал колёсами, убаюкивая. Старушка напротив давно спала, привалившись к плечу мужа. Я смотрела в темноту за окном и не заметила, как провалилась в сон. Точнее, не в сон, а в воспоминания. Они накрыли меня так внезапно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Десять лет назад. Тоже поезд, только в другую сторону.
Я приехала в Москву восемнадцатилетней девчонкой из маленького городка, где все друг друга знали, а главным развлечением была дискотека в доме культуры. Поступить в институт не хватило денег, да и мозгов, честно говоря, тоже. Мама растила меня одна, работала на двух работах, и я решила не вешать на неё ещё и свою учёбу. Поеду, думала, в столицу, устроюсь, разбогатею, маме помогу.
Наивная.
Первые два года я снимала комнату в коммуналке на окраине, работала продавщицей в ларьке, потом официанткой, потом администратором в маленькой гостинице. Денег хватало только на самое необходимое, но я не жаловалась. Мне нравилась Москва, её ритм, огни, возможность исчезнуть в толпе. Я никому не была нужна, и это было свободно.
С Димой я познакомилась в кафе, где подрабатывала по вечерам. Он пришёл с друзьями, шумными, уверенными в себе. Сидели долго, пили, громко смеялись. Дима выделялся: высокий, красивый, в дорогом пальто. Он смотрел на меня, когда я проходила мимо, и улыбался так, будто мы уже знакомы. Когда я принесла счёт, он спросил:
– Как тебя зовут?
– Лена.
– А меня Дима. Ты здесь работаешь?
– Как видите.
– Вечером заканчиваешь? Давай погуляем.
Я хотела отказаться. Устала, ноги гудели, завтра рано вставать. Но он смотрел так уверенно, будто не сомневался в ответе. И я согласилась.
Через месяц мы уже жили вместе. Он снял квартиру, красивую, с новой мебелью, и сказал: «Переезжай, чего тебе в этой общаге киснуть». Я была счастлива. Думала, что встретила принца. Он водил меня в рестораны, дарил цветы, знакомил с друзьями. Все говорили: «Дима, какая у тебя девушка красивая, скромная». А он довольно улыбался и гладил меня по голове, как собачку.
Первый звоночек прозвенел, когда он привёл меня знакомиться с матерью.
Галина Ивановна жила в огромной квартире в центре, с хрусталём, коврами и тяжёлыми шторами. Она оглядела меня с головы до ног, не здороваясь, и сказала:
– Раздевайся, проходи. Только тапки надень, не натопчи. Паркет дорогой.
Я разулась, надела тапки, которые мне сунули, и прошла на кухню. Галина Ивановна села напротив, сложив руки на груди.
– Чем занимаешься?
– Работаю администратором в гостинице.
– Образование?
– Среднее специальное.
– Понятно. – Она поджала губы. – Родители?
– Мама, папы нет.
– Где живёте?
– В квартире, которую Дима снял.
– Снял, значит. – Она усмехнулась. – А ты, я смотрю, девочка неглупая. Устроилась неплохо.
Я покраснела, до меня не сразу дошёл смысл её слов. А когда дошёл, стало обидно до слёз.
– Я не устраивалась, – сказала я тихо. – Мы любим друг друга.
– Любовь, – Галина Ивановна махнула рукой. – Любовь знаешь сколько длится? Пока деньги есть. Ладно, посмотрим.
Дима в разговор не вмешивался. Сидел, пил чай, улыбался.
Через год мы поженились. Вернее, расписались в загсе без гостей и платья, потому что Галина Ивановна сказала: «Какая свадьба? Ты ей ещё кольцо золотое купи. Пусть спасибо скажет, что замуж взял». И я молчала. Спасибо сказала.
После свадьбы мы переехали в трёхкомнатную квартиру Димы, которую ему оставил отец. Галина Ивановна жила отдельно, но появлялась у нас каждый день. Сначала проверить, как я убираю, потом проконтролировать, что я готовлю, потом научить, как правильно стирать.
– Лена, это не так гладят. Дима любит, чтоб стрелочки были.
– Лена, суп пересолила. Ты вообще готовить умеешь?
– Лена, зачем ты купила эти продукты? Дима такое не ест. Ты о нём думаешь?
Я молчала. Кивала. Переделывала. Дима приходил с работы, садился за стол и даже не спрашивал, как у меня дела. Ел, смотрел телевизор, иногда говорил: «С матерью сегодня не ссорься, у неё давление». И уходил в комнату.
Я родила Соню на втором году брака. Думала, с ребёнком станет легче. Галина Ивановна примчится нянчиться, будет хоть немного добрее. Не тут-то было.
Она пришла через день после выписки из роддома, посмотрела на Соню, сморщилась:
– На тебя похожа. Ну, ничего, может, к лучшему.
И начала командовать заново. Только теперь добавлялось: «Ребёнка неправильно кормишь, смесь не та, пеленаешь криво, купать надо не так».
Я уставала страшно. Недосып, вечные крики свекрови, молчание мужа. Иногда я пыталась поговорить с Димой.
– Дима, твоя мать меня достала. Она не даёт мне жить.
– Лена, не начинай. Она помогает, советует. Ты должна быть благодарна.
– Я благодарна. Но я тоже человек.
– Ты мать и жена. Твоё дело дом и ребёнок. Мама знает лучше, она опытная.
Я замолкала. А что я могла сказать? Он не слышал.
Соня росла. Я старалась дать ей всё, что могла: тепло, ласку, заботу. Но Галина Ивановна лезла и в это.
– Соня, иди к бабушке, мама устала. Мама всё равно ничего не умеет.
Соня тянулась ко мне, но бабушка перехватывала, уводила в свою комнату, закрывала дверь. Я оставалась на кухне, мыть посуду.
Однажды случилось то, что я запомнила навсегда. Соне было года три. Галина Ивановна принесла старинную вазу, хрустальную, тяжёлую. Поставила на сервант и сказала:
– Это память о моей маме. Смотрите, чтоб не разбили.
Я, конечно, смотрела. Но Соня бегала, играла, задела край скатерти. Ваза покачнулась и грохнулась на пол. Осколки брызнули во все стороны.
Я замерла. Галина Ивановна вбежала на шум, увидела разбитую вазу, побледнела и закричала:
– Ты! Ты специально! Ты ненавидишь меня, вот и решила память матери уничтожить!
– Я не специально, Соня нечаянно.
– Соня нечаянно? – свекровь схватила внучку за руку. – Это ты виновата! За дитём не уследила! Дитя не виновато, а ты дыра! Ничего не доверить!
Соня заплакала. Я прижала её к себе, закрыла собой. В этот момент вошёл Дима. Галина Ивановна повернулась к нему:
– Сынок, посмотри, что твоя жена сделала. Вазу мамину разбила. В клочья.
Дима посмотрел на меня. Без злости, без жалости. Просто устало.
– Лена, ну зачем? – спросил он.
– Я не специально, Дима. Соня…
– Опять ты Соню прикрываешь. Смотреть надо.
Он развернулся и ушёл. Галина Ивановна ещё долго кричала, собирая осколки и причитая. Я стояла, прижимая дочь, и плакала. Соня гладила меня по щеке маленькой ладошкой и шептала:
– Мама, не плачь, я тебя люблю.
С того дня я перестала ждать помощи или понимания. Я просто жила. Готовила, убирала, стирала, воспитывала Соню. И молчала. Дима был доволен. Галина Ивановна тоже, кажется, успокоилась. Она приходила, проверяла, командовала, но уже без прежнего пыла. Я была удобной.
Десять лет пролетели как один день. Я превратилась в тень. У меня не было своих денег, своих друзей, своих желаний. Дима считал, что женщина должна сидеть дома, а он обеспечивает. Обеспечивал он хорошо. Мы ни в чём не нуждались. Но я нуждалась в другом: в уважении, в тепле, в простом человеческом спасибо.
Спасибо я не слышала никогда.
Никогда он не спросил: «Лена, как ты?», «Лена, что ты хочешь?», «Лена, давай съездим куда-нибудь». Нет. Были гости, которые приходили каждую неделю. Была свекровь, которая указывала, что и как делать. Был Дима, который требовал ужин и чистоту.
И была Соня. Моя девочка. Единственная, ради кого я всё это терпела.
Я очнулась от воспоминаний, потому что поезд резко дёрнулся и остановился. За окном был какой-то город, перрон, люди с чемоданами. Старушка напротив проснулась, заворочалась.
– Ой, мы уже приехали? – спросила она спросонья.
– Нет, это станция, – ответил муж. – Спи дальше.
Я посмотрела на часы. Половина четвёртого утра. Скоро рассвет. Скоро я буду дома. У мамы.
Но перед глазами всё стояла та разбитая ваза. И лицо свекрови, искажённое злобой. И молчание Димы. Я сжала в кармане зайчика и подумала: как я вообще прожила с ними десять лет?
Ответ был прост: ради Сони. Но теперь я поняла, что ради Сони нужно уйти. Иначе она вырастет и увидит во мне не маму, а прислугу. Или, что ещё страшнее, станет такой же, как Галина Ивановна.
Я достала телефон, включила его. Экран загорелся, посыпались уведомления. Пропущенных от Димы: сорок семь. От Галины Ивановны: двенадцать. От мамы: три.
Мама. Я открыла её сообщения: «Лена, что случилось? Дима звонит, кричит, требует тебя. Ты где?»
И второе: «Дочка, ты как? Я волнуюсь».
И третье, самое позднее: «Я всё поняла. Приезжай. Встречу».
У меня защипало в носу. Мама всё поняла. Моя мама, которая всю жизнь твердила «терпи», которая сама терпела и не жаловалась, вдруг сказала «приезжай». Значит, и она видела. И она знала.
Я набрала её номер. Длинные гудки, потом сонный голос:
– Лена? Дочка? Ты где?
– Мам, я в поезде. К утру буду.
– Хорошо, хорошо. Я встречу. Ты не плачь.
– Я не плачу.
– Я знаю, дочка. Я всё знаю. Приезжай.
Она положила трубку. Я смотрела на погасший экран и чувствовала, как отпускает. Впервые за десять лет я сделала что-то для себя. Для нас с Соней.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни станции. Я снова выключила телефон, чтобы не слышать криков Димы, и закрыла глаза. Впереди была новая жизнь. Страшная, непонятная, но моя.
За окном серело. Поезд мчался сквозь утро, и первые лучи солнца робко пробивались сквозь пыльные стёкла. Я сидела всё в той же позе, прижавшись щекой к холодной стене вагона. Старушка с мужем уже проснулись, гремели кружками, собирались завтракать. От запаха варёных яиц и свежего хлеба засосало под ложечкой. Я не ела со вчерашнего дня.
– Дочка, ты бы поела, – женщина протянула мне бутерброд с салом. – Вон какая бледная. Дорога дальняя, силы нужны.
– Спасибо, – я взяла бутерброд, хотя кусок в горло не лез. – Вы очень добры.
– Ешь, ешь, – она улыбнулась. – Меня тётя Зина зовут. А это мой Василий. Мы в гости ездили, теперь домой.
Я жевала и смотрела, как за окном мелькают берёзы, маленькие домики, будто с картинки. И снова мысли унесли меня назад. В последние две недели. В тот ад, который я решила не вспоминать, но который привёл меня в этот поезд.
Дима объявил о своём юбилее за месяц. Сорок лет – дата серьёзная. Он сразу сказал: гостей будет много. Человек тридцать. Все важные: партнёры по бизнесу, начальник, старые друзья, родственники. Галина Ивановна взяла организацию под свой контроль.
– Лена, ты должна всё подготовить, – инструктировала она по телефону. – Я пришлю тебе список блюд. Никаких полуфабрикатов, только своё, домашнее. Дима любит, чтоб стол ломился. Ты поняла?
– Да, Галина Ивановна.
Я привыкла. Я всегда соглашалась.
Список пришёл на трёх листах. Оливье, селёдка под шубой, заливное, фаршированные перцы, мясо по-французски, рыба, несколько салатов, горячее, закуски, торты. На тридцать человек. Всё это должна была приготовить я одна. Дима сказал: закажем кейтеринг, чего ты будешь мучиться. Но Галина Ивановна запретила.
– Ты что, деньги на ветер выбрасывать? Лена сидит дома, ничего не делает. Пусть готовит. Не барыня.
Дима не спорил. Он никогда не спорил с матерью.
За две недели до юбилея я начала готовиться. Составляла списки продуктов, думала, как всё успеть. Соня ходила в садик, я забирала её вечером, кормила, укладывала и до ночи стояла у плиты. Дима приходил с работы, ел и уходил в комнату смотреть телевизор. Ему было всё равно.
За неделю до юбилея Галина Ивановна приехала с проверкой.
– Показывай, что сделала, – она прошла на кухню, оглядела полки, заглянула в холодильник. – А где мясо? Ты купила мясо? Какое?
– Ещё не купила, думала в субботу на рынок съездить.
– В субботу поздно. Поедешь завтра. Я тебе список написала, сколько и какого. И смотри, не бери дешёвое, только хорошее. Деньги я дам.
Она достала кошелёк, отсчитала купюры. Две тысячи рублей.
– Этого хватит? – спросила я робко.
– Хватит, если по уму покупать. Ты не транжирь, Лена. Мы не олигархи.
Я взяла деньги. Знала, что не хватит. На мясо для тридцати человек нужно минимум пять тысяч. Но спорить бесполезно. Я добавила из своей заначки. Той самой, которую копила три года.
В день перед юбилеем Галина Ивановна приехала снова. С ней приехала её сестра, тётя Нина, которую я видела раз в год на больших праздниках. Они расселись на кухне, пили чай и смотрели, как я мешу тесто для пирожков.
– Лена, ты тесто круче делай, а то расплывётся, – командовала свекровь.
– Лена, соль не забудь, – добавляла тётя Нина.
– Лена, почему фарш такой жидкий? Ты лук переложила.
Я молчала. Месила, солила, переделывала.
Соня прибежала с улицы, раскрасневшаяся, весёлая. Увидела бабушку и тётю Нину, остановилась.
– Бабушка, привет.
– Здравствуй, внучка. Иди умойся, вся чумазая.
Соня убежала. Галина Ивановна посмотрела на меня и сказала:
– Кстати, насчёт Сони. Завтра на празднике детей не будет. Я Диме сказала, он согласен.
Я замерла с ложкой в руке.
– В смысле не будет?
– В прямом. У нас серьёзные люди соберутся, начальник Димы, партнёры. Дети будут мешать, шуметь, отвлекать. Мы Соню отправим к моей сестре Вере на ночь. Она уже согласна.
– К Вере? В другой конец Москвы? – голос мой дрогнул. – Галина Ивановна, Соня маленькая. Она будет плакать, бояться. Она не знает Веру.
– Ничего, познакомится. Вера хорошая, детей любит. Да и всего на одну ночь. Утром заберёшь.
– Но у Сони завтра температура была вчера, – я искала любой повод. – Она кашляет.
– Температура прошла, я звонила, воспитательница сказала, что здорова. Не выдумывай, Лена. Ребёнок должен понимать, что не всё в этой жизни крутится вокруг неё. Есть дела поважнее.
Я посмотрела на Диму. Он сидел в гостиной, читал новости в телефоне. Я вышла к нему.
– Дима, можно тебя на минуту?
– Чего? – не отрываясь от экрана.
– Поговорить надо. Насчёт Сони.
– А что Соня?
– Твоя мать хочет отправить её к какой-то Вере на всю ночь. Завтра, на твой день рождения.
– Ну и что? – он наконец поднял глаза. – Нормально. Пусть едет.
– Дима, ей семь лет. Она не хочет к чужой тётке. Она ждала твой праздник, хотела тебя поздравить, стих выучила.
– Лена, не начинай. У нас будут важные люди. Ребёнок под ногами мешаться будет. Ты же сама не справишься, готовить надо, накрывать, подавать. Кто за ней смотреть будет?
– Я посмотрю. Я всё успею.
– Не успеешь. Всё, вопрос закрыт. Мама лучше знает.
Он снова уткнулся в телефон. Я стояла и смотрела на его макушку. Десять лет. Десять лет я смотрела на эту макушку.
Я вернулась на кухню. Галина Ивановна и тётя Нина всё так же пили чай.
– Поговорила? – спросила свекровь с усмешкой. – Ну и правильно. Соня поедет, я уже Веру предупредила. Завтра в шесть вечера подъедет, заберёт. А ты занимайся столом.
Я кивнула. Что я могла сказать?
Вечером я укладывала Соню. Она обняла меня за шею тонкими ручками.
– Мама, а завтра праздник? Папе сорок лет?
– Да, доченька.
– А я стих расскажу? Я выучила. Про папу.
– Расскажешь, – я погладила её по голове. – Обязательно расскажешь.
– А бабушка сказала, что я уеду к какой-то тёте. Это правда?
Я сглотнула комок.
– Правда, Сонь. Но только на одну ночь. Ты не бойся, тётя Вера хорошая. А утром я за тобой приеду.
– Я боюсь, – она всхлипнула. – Я хочу с тобой.
– Я знаю, родная. Но так надо. Папины гости придут, им нужно, чтоб было тихо.
– А почему им нужно, чтоб тихо? Я тихо могу. Я посижу в своей комнате.
– Сонь, – я обняла её крепче. – Потерпи, пожалуйста. Я всё сделаю, чтоб ты вернулась. Обещаю.
Она заснула, прижимаясь ко мне. А я лежала и смотрела в потолок. И вдруг поняла: завтра всё решится. Завтра или никогда.
В ту ночь я не спала. Лежала и слушала, как дышит Соня. Потом тихонько встала, достала из тайника заначку. Пятнадцать тысяч рублей. Я копила их три года. С каждой мелочи, что удавалось сэкономить на продуктах. Дима выдавал деньги на хозяйство строго, считал каждую копейку. Но я умудрялась откладывать. Сама не знала зачем. Наверное, чувствовала, что пригодится.
Я собрала маленькую сумку. Две смены белья, паспорт, свидетельство о рождении Сони. Своё взяла, а Сонино положила обратно. Если хватятся сразу, будет скандал. Лучше потом, когда успокоятся. Положила немного Сониных вещей: тёплые штаны, кофту, любимую пижаму с зайчиками. Немного, только самое нужное. Чтоб не тяжко было.
Сумку спрятала под кровать.
Утром началось. Галина Ивановна приехала рано, в восемь утра. Разбудила всех звонком в дверь. Я открыла, она влетела, как ураган.
– Что стоишь? Время дорого! Соню буди, корми, собирай. Вера в шесть придёт.
Я разбудила Соню. Она капризничала, не хотела есть. Галина Ивановна заставила доесть кашу. Соня плакала. Я забрала её, унесла в комнату, одела. Весь день я готовила, резала, месила. Руки тряслись, но я делала. Надо было делать вид, что всё нормально.
В пять вечера пришла Вера. Толстая, громкая, с красным лицом.
– А где именинница? – закричала она с порога. – Иди к тёте Вере, детка, будем с тобой мультики смотреть!
Соня спряталась за меня. Я присела перед ней.
– Соня, посмотри на меня. Ты поедешь к тёте Вере, там хорошо, там мультики. Я завтра утром приеду. Обещаю. Я всегда прихожу за тобой, помнишь?
– Помню, – шёпотом.
– Вот и хорошо. Я люблю тебя.
Я поцеловала её, надела курточку, застегнула шапку. Вера взяла её за руку и потащила к двери. Соня обернулась в дверях, посмотрела на меня большими глазами. Я улыбнулась. Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей и смотрела на часы. Пять вечера. Гости в семь. Дима в душе. Галина Ивановна на кухне, проверяет салаты.
Я прошла в спальню, достала сумку из-под кровати. Накинула куртку, сунула ноги в сапоги. Вышла в коридор, взяла мусорное ведро. Пустое. Нарочно пустое.
– Лена, ты куда? – крикнула свекровь из кухни.
– За мусором выйду, – ответила я как можно спокойнее. – Сейчас вернусь.
Я открыла дверь, вышла на лестницу. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Лифт ждать не стала, побежала вниз пешком. Восьмой этаж. Я бежала и считала ступеньки. На первом этаже остановилась, перевела дыхание. Ведро поставила у подъезда. И пошла.
К остановке автобуса. До вокзала. Не оглядываясь.
Я шла быстро, почти бежала. Боялась, что окликнут, догонят, вернут. Но никто не окликнул. Автобус пришёл через минуту. Я села у окна и смотрела, как уплывают огни моего района. И чувствовала, как с каждым метром становится легче.
А потом был вокзал. Очередь в кассу. Дрожащие руки, протягивающие паспорт. Билет до конечной, пожалуйста, самый дешёвый. Поезд в одиннадцать. Я сидела в зале ожидания, пила кофе из автомата и смотрела на людей. На солдат, на мам с детьми, на старушек с сумками. И думала о Соне. Прости меня, дочка. Я не бросаю тебя. Я спасаю нас обеих.
Поезд подали. Я села в вагон, нашла свою полку. И тут телефон завибрировал. Дима.
Я не ответила. Потом ещё раз. Ещё. Я выключила звук и смотрела, как на экране загораются пропущенные. Тридцать семь звонков. Потом сообщения: «Ты где?», «Лена, это не смешно», «Вернись немедленно», «Я найду тебя, сука». И последнее, уже от Галины Ивановны: «Ты пожалеешь, дрянь».
Поезд тронулся. Я выключила телефон.
В кармане я нащупала зайчика. Маленького, пластмассового, с отломанным ухом. Сжала его в кулаке и заплакала. Впервые за много лет.
– Дочка, ты чего? – тётя Зина протянула мне платок. – Случилось что?
– Ничего, – я вытерла слёзы. – Просто устала.
Она не поверила, но промолчала.
А я сидела и смотрела в окно. Впереди была новая жизнь. И я не знала, что меня ждёт. Но знала одно: назад дороги нет.
Поезд мчался в темноту, увозя меня от прошлого. От Димы, от свекрови, от десяти лет унижений. И я впервые за долгое время дышала полной грудью.
Только мысль о Соне жгла изнутри. Я вернусь за тобой, дочка. Обязательно вернусь. Потерпи немного.
За окном занимался рассвет. Поезд приближался к моему городу. К маме. К дому.
Объявили остановку. Я встала, достала сумку, попрощалась с тётей Зиной и Василием. Вышла на перрон. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Маленький вокзал, знакомый с детства. И мама. Стоит у выхода, в своём старом пальто, вглядывается в прохожих.
Увидела меня, всплеснула руками и побежала навстречу. Мы обнялись, и я заплакала снова. В маминых объятиях можно было не держать лицо.
– Ну, дочка, – гладила она меня по голове. – Ну, приехала. Всё хорошо. Я с тобой.
Мы пошли к выходу. Я оглянулась на поезд, который увёз меня из Москвы. И подумала: это только начало. Самое трудное впереди. Но я справлюсь. Я обязана. Ради Сони.
Мамин дом встретил меня запахом сырости и старой мебели. Деревянный, с покосившимся крыльцом, он стоял на окраине города, среди таких же старых, уставших домов. Детство пахло здесь по-другому: пирогами, свежевыстиранным бельём, мамиными духами. Теперь пахло бедностью и одиночеством.
Мама суетилась, заносила мою сумку, открывала дверь ключом, который вечно заедал.
– Ты проходи, дочка, проходи. Я тут не прибралась особо, не ждала. Но ничего, сейчас чай поставлю.
Я вошла в маленькую прихожую, разулась. На вешалке висело мамино старенькое пальто, которое она носила лет десять. Рядом – моя старая куртка, ещё школьная. Мама всё хранила.
На кухне было тепло. Газовая плита, старая, с облупившейся эмалью, стол, покрытый клеёнкой в цветочек, холодильник, который гудел так, будто собирался взлететь. Мама зажгла конфорку, поставила чайник.
– Садись, Лена. Рассказывай.
Я села на табуретку. Руки дрожали. Мама смотрела на меня и ждала. Она всегда умела ждать.
– Мам, я ушла от Димы. Навсегда.
Она вздохнула. Не удивилась, не всплеснула руками. Просто вздохнула, будто знала, что это случится рано или поздно.
– А Соня?
– Соня пока там. Я не могла её забрать сразу. Не с чем. Но я вернусь за ней, мам. Обязательно вернусь.
– Через суд?
– Не знаю. Может, через суд. Может, договоримся. Он не захочет скандала, у него репутация.
Мама покачала головой.
– Репутация у него. А ты десять лет на него горбатилась. И вот чем кончилось.
Я молчала. Чайник закипел, мама разлила чай по кружкам, поставила на стол сахарницу, баранки.
– Ешь. Ты худая какая.
Я отпила чай. Горячий, сладкий, мамин. Таким чаем пахло моё детство.
– Дима звонил мне ночью, – сказала мама. – Орал как резаный. Требовал сказать, где ты. Я сказала, что не знаю.
– И не знала ведь правда.
– Правда. А потом ты позвонила. Я подумала: ну всё, дочка решилась.
– Ты же всегда говорила терпеть.
– Говорила. – Мама отвела глаза. – Потому что сама терпела. И что? Отца твоего нет, я одна, здоровья нет, денег нет. Думала, для тебя другой судьбы хочу. А теперь смотрю на тебя и вижу себя. Только молодую. И страшно мне, Лена.
– Чего страшно?
– Что ты так же, как я. Всю жизнь на кого-то, а под старость – никому не нужна.
Я взяла её за руку. Морщинистую, тёплую, родную.
– Ты мне нужна, мам. Я здесь. Мы вместе.
Она кивнула, вытерла глаза краем фартука.
– Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее. Завтра будем думать, что дальше.
Я легла на раскладушке в маленькой комнатке, где раньше была моя детская. Обои в цветочек, старый шкаф, письменный стол, за которым я учила уроки. Всё как тогда. Только меня нет прежней.
Заснула я мгновенно, провалилась в сон без сновидений. Но среди ночи проснулась от собственного крика. Приснилось, что Соня стоит на краю пропасти и зовёт меня, а я не могу пошевелиться. Сердце колотилось, в ушах шумело.
Я села на раскладушке, обхватила колени руками. За стеной тикали часы. Мама спала. Город спал. А я сидела и смотрела в темноту, и перед глазами стояло Сонино лицо. Как она смотрела на меня в дверях, когда Вера уводила её. Глаза большие, испуганные, и немой вопрос: мама, ты вернёшься?
Я включила телефон. Впервые за много часов. Экран загорелся, и посыпались уведомления. Пропущенных от Димы: ещё двадцать. От Галины Ивановны: пять. Сообщения.
Я открыла Диму. Последнее было отправлено в три ночи: «Ты думаешь, я тебе это прощу? Ты опозорила меня перед всеми. Люди пришли, а жены нет. Мать чуть инфаркт не получила. Я найду тебя, Лена. И ты пожалеешь, что родилась».
Я сглотнула. Потом открыла сообщения от свекрови. Короткие, злые: «Дрянь», «Чтоб ты сдохла», «Соню ты не увидишь больше, тварь».
Последнее ударило в сердце. Соню не увижу. Она может так сделать? Может. У Галины Ивановны связи, деньги, адвокаты. А у меня что? Мама с пенсией и старая раскладушка.
Я зарыдала в подушку, чтобы мама не услышала. Страх накрыл с головой. Что я наделала? Зачем уехала? Надо было терпеть. Надо было молчать. Хотя бы ради Сони.
Утром мама разбудила меня стуком посуды. На кухне гремели сковородки, пахло яичницей.
– Вставай, соня. День проспишь.
Я вышла, опухшая, с красными глазами. Мама посмотрела, но ничего не сказала. Поставила передо мной тарелку.
– Ешь.
Я ела молча. Яичница с колбасой, домашний хлеб, чай. Вкуснее ничего не ела.
– Что думаешь делать? – спросила мама.
– Искать работу. Вставать на ноги. А потом суд за Соню.
– Работу здесь? Лена, тут работы нет. Молодёжь вся в Москву валит, а ты обратно.
– Значит, буду искать. Вон в магазин продавцом, в пекарню, куда возьмут.
– Денег хватит?
– Тринадцать тысяч осталось. На первое время хватит. А там заработаю.
Мама покачала головой, но спорить не стала.
После завтрака я вышла на крыльцо. Городок просыпался. Солнце светило, но по-осеннему бледно, без тепла. По улице прошла соседка с авоськой, увидела меня, остановилась.
– Лена? Ты ли? Приехала?
– Здравствуйте, тёть Люб.
Соседка Люба жила через забор. Одинокая, лет пятидесяти, всю жизнь проработала на рынке продавцом. Мужа у неё не было, дети разъехались. Мы с ней всегда здоровались, но близко не общались.
– А я смотрю, мать твоя суетится. Думаю, не иначе дочка приехала. Надолго?
– Пока да, – ответила я уклончиво.
– Ну-ну. – Люба оглядела меня цепким взглядом. – А чего худая такая? Не кормят там в Москве?
– Кормят, – я усмехнулась. – Своим кормят.
Она хотела ещё что-то спросить, но в это время из дома вышла мама.
– Люба, здравствуй. Чего рано?
– Да в магазин иду. А тут Ленку увидела. Красивая какая стала. Вся в тебя.
Мама улыбнулась, но как-то натянуто.
– Ну иди, Люба, а то магазин закроется.
Люба ушла, но я чувствовала её взгляд. В маленьких городах все всё замечают. Уже к вечеру весь околоток будет знать, что Ленка из Москвы приехала, одна, без мужа и без ребёнка. И начнутся разговоры.
Я вернулась в дом. Достала телефон, нашла сайт с вакансиями. Работы в городе действительно было мало. Продавцы, грузчики, уборщицы. Зарплаты смешные. Пятнадцать, максимум двадцать тысяч. За эти деньги надо работать с утра до ночи.
Я пролистывала страницы и понимала: одной мне не выжить. Надо что-то придумывать. Может, удалённая работа? Я же умею работать с документами, у Дима была своя фирма, я иногда помогала с отчётами. Но где здесь найти удалёнку?
Вечером пришла Люба. Принесла банку солёных огурцов.
– Держите, свои, с огорода.
Мы сидели на кухне, пили чай. Люба смотрела на меня и молчала, но я чувствовала, что она хочет спросить.
– Ты не бойся, Лена, – наконец сказала она. – Я язык за зубами держать умею. Сама знаю, каково оно. Я тоже от мужа ушла. Двадцать лет назад. Думала, свет клином сошёлся. А ничего, выжила.
– И как вы?
– Да как. Работала, руки не покладая. Детей подняла. Теперь одна, зато свободна. Никто не укажет, не прикажет.
Я слушала и думала: вот она, простая женская мудрость. Без пафоса, без советов. Просто история. И от неё становилось легче.
– А ты не дёргайся, – продолжала Люба. – Работа найдётся. Я вон на рынке знаю многих. Спрошу, может, кому помощница нужна. А пока держись за мать. Она у тебя хорошая.
– Спасибо, тёть Люб.
– Да не за что. – Она встала. – Пойду я. А ты не кисни.
После её ухода я снова включила телефон. Новое сообщение от Димы. Короткое: «Я приеду».
Сердце упало. Он приедет. Сюда. К маме. Устроит скандал. Будет кричать, требовать. И мама всё это увидит.
Я выключила телефон. Спрятала под подушку. Но спать не могла. Лежала и смотрела в потолок. Слушала, как за стеной тикают часы. И думала: что же делать?
Утром мама ушла в магазин, а я осталась одна. Сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. На улице моросил дождь. Серый, тоскливый, под стать моему настроению.
Зазвонил телефон. Мамин домашний, старый, с диском. Я подошла, сняла трубку.
– Алло.
– Лена, это ты? – голос Димы. Я замерла. – Я знаю, что ты у мамаши. Не ври.
– Чего ты хочешь?
– Чего я хочу? – он засмеялся, но смех был злым. – Я хочу, чтоб ты вернулась. Немедленно. Собирай шмотки и дуй на вокзал. Я вышлю деньги на билет.
– Я не вернусь.
– Лена, не беси меня. Ты моя жена. У тебя ребёнок. Ты обязана вернуться.
– Я никому ничего не обязана. Десять лет я была обязана. Хватит.
Пауза. Тяжёлое дыхание.
– Ты понимаешь, что Соню я тебе не отдам? Ты её бросила, уехала. Какая ты мать? Я через суд докажу, что ты невменяемая.
– Доказывай, – сказала я, хотя внутри всё оборвалось. – А я докажу, что ты меня бил.
– Я тебя не бил!
– А кулаком по столу? А когда за волосы таскал? А когда на мороз выгонял за то, что суп пересолила?
Он замолчал. Я вспомнила тот случай. Третий год брака. Я пересолила суп. Он разозлился, схватил меня за волосы, вытащил на лестничную клетку и захлопнул дверь. Я простояла там час, босиком, в халате. Потом открыла дверь, он спал.
– Это было давно, – сказал он наконец. – И не считалось.
– Для меня считалось. Всё, Дима. Не звони больше. Разговаривать будем через адвоката.
Я положила трубку. Руки дрожали. Но внутри было спокойно. Я сказала это. Вслух. Наконец-то.
Вечером пришла Люба. С порога заявила:
– Есть работа. На рынке, у одной моей знакомой. Помощница нужна, овощами торговать. Платят мало, но кормят. Пойдёшь?
– Пойду.
– Завтра в семь утра. Я зайду.
Я кивнула. Работа. Пусть мало, пусть тяжело. Но моя. Первая в новой жизни.
Ночью я опять не спала. Лежала и смотрела в темноту. Думала о Соне. О том, как она там, без меня. Спит ли? Не плачет ли? Вспоминает ли?
Я сжимала в руке пластмассового зайчика. Талисман. Напоминание о том, что я не одна. Что у меня есть цель. Ради неё я всё выдержу.
За стеной тикали часы. Время шло. Жизнь продолжалась.
Первые дни в мамином доме пролетели как в тумане. Я вставала затемно, пила наспех чай и бежала на остановку, чтобы успеть на автобус до рынка. Люба устроила меня к своей знакомой тёте Рае, которая торговала овощами. Работа была грязная и тяжёлая: перебирать картошку, лук, морковь, взвешивать, отпускать покупателям. Платила тётя Рая триста рублей в день плюс обед — тарелку супа и кусок хлеба.
Я не жаловалась. Руки болели, спина ныла, но внутри жило странное чувство свободы. Я сама зарабатывала деньги. Пусть копейки, но свои. Никто не стоял над душой, не говорил, что я плохо готовлю или неправильно мою полы.
На пятый день тётя Рая, грузная женщина с вечно красным лицом, остановила меня в обеденный перерыв.
– Лена, ты как вообще? Нормально работаешь? Не жмёшься?
– Всё хорошо, тёть Рай, спасибо.
– А чего ты такая тихая? – она прищурилась. – Любка сказала, ты от мужа сбежала. Правда?
Я опустила глаза. Не хотелось обсуждать, но врать тоже не умею.
– Правда.
– Ну и правильно, – неожиданно сказала тётя Рая. – Мой тоже тот ещё козёл был. Пятнадцать лет терпела, думала, дети маленькие, куда я денусь. А потом как дала ему сковородкой по башке – сразу поумнел. Ушёл к матери, и слава богу.
Я невольно улыбнулась. Такая простота и прямота вдруг согрели.
– А дети?
– Дети выросли. Сын в Москве, дочь замужем. Со мной не живут, но приезжают. Я не в обиде. Сама себе хозяйка.
Она протянула мне пирожок.
– Ешь. Работать много надо, силы нужны.
Я взяла пирожок, и на глаза навернулись слёзы. От доброты, от усталости, от всего сразу.
Вечером я возвращалась домой, валилась с ног, но перед сном обязательно включала телефон. Дима звонил каждый день. Сначала по многу раз, потом реже. Я не отвечала, только читала сообщения. Они становились всё злее.
«Ты думаешь, я шучу? Я подам на развод и на лишение родительских прав. Ты ребёнка бросила, ненормальная».
«У Сони температура. Врач сказал, нервное. Из-за тебя, сука».
«Мать написала заявление в полицию. Тебя объявят в розыск».
Последнее сообщение меня испугало. Полиция? Заявление? Я ничего не крала, никого не убивала. Просто ушла от мужа. Разве это преступление?
Я позвонила подруге детства Оксане. Мы не виделись лет пять, но иногда переписывались. Оксана выучилась на юриста, работала в районном центре. Я набрала её, боясь, что номер уже не её.
– Алло? – голос усталый, женский.
– Оксана, это Лена. Лена Соколова, мы в школе вместе учились.
– Ленка! – голос ожил. – Сколько лет, сколько зим! Ты где?
– Я у мамы. Приехала на время. Оксан, мне нужен совет. Как юристу.
– Ого. Слушай, я сейчас на работе, давай вечером созвонимся. Часов в восемь.
– Хорошо. Спасибо.
В восемь я позвонила снова. Оксана слушала молча, только иногда задавала вопросы. Когда я закончила, она вздохнула.
– Полиция, говоришь. Заявление. Ну, может блефовать. По факту ты ничего не нарушила. Ты не забирала ребёнка, не вывозила за границу. Ты просто ушла от мужа. Это не преступление.
– А Соня? Он говорит, я её бросила.
– Лена, ты ушла одна. Ты не бросала ребёнка на улице, не оставляла без присмотра. Соня с отцом и бабушкой. Формально ты имеешь право жить где хочешь. Но для суда это минус. Он скажет: она ушла, ребёнка оставила, значит, не заботится.
– Что же делать?
– Возвращаться в Москву. Найди комнату, работу, встань на учёт в центр занятости, если надо. И подавай иск об определении места жительства ребёнка. Но готовься: это долго и тяжело. И нужны деньги на адвоката.
– Сколько?
– Нормальный адвокат возьмёт тысяч пятьдесят минимум. Плюс госпошлина, плюс экспертизы, если назначат.
У меня упало сердце. Пятьдесят тысяч. Я зарабатывала триста рублей в день.
– Но ты не отчаивайся, – добавила Оксана. – Есть бесплатная юридическая помощь. И потом, если докажешь, что он тебя унижал, оскорблял, применял силу – это плюс тебе. У тебя есть доказательства?
– Какие доказательства? Я молчала десять лет.
– Записывай всё. Угрозы, сообщения сохраняй. Если приедет, включи диктофон на телефоне. Каждая мелочь пригодится.
Я поблагодарила и положила трубку. Стало немного легче. Но страх остался. Пятьдесят тысяч. Где их взять?
Ночью я опять не спала. Смотрела в потолок и считала. Если я буду работать каждый день без выходных, заработаю девять тысяч в месяц. Пятьдесят тысяч – это почти полгода. А Соня полгода без меня? С Галиной Ивановной, которая ей наверняка говорит, что мать её бросила?
Утром я встала разбитая. Мама посмотрела на меня и покачала головой.
– Ты себя совсем убьёшь, Лена. Хватит. Надо что-то другое придумывать.
– Что придумывать? Работать надо.
– Работать, но не убиваться. Может, в город съездить, в центр занятости? Там могут предложить что-то получше, чем овощи на рынке.
– Съезжу, мам. Обязательно съезжу.
В субботу я поехала в районный центр. Автобус ходил раз в два часа, трясся по ухабам. В центре занятости была очередь из таких же уставших женщин. Я просидела два часа, заполнила анкеты, меня записали на учёт и сказали ждать. Вакансий с нормальной зарплатой не было. Всё те же продавцы за двенадцать тысяч, уборщицы за десять.
Я вышла на улицу и села на лавочку. Осеннее солнце светило, но не грело. Мимо проходили люди, спешили по своим делам. А я сидела и не знала, что делать дальше.
Вечером, когда я вернулась, мама встретила меня встревоженная.
– Лена, звонил Дима. Сказал, что приедет завтра. Хочет поговорить.
– Зачем? Я не хочу с ним говорить.
– Он сказал, что если ты не выйдешь, он войдёт сам. И милицию приведёт.
– Милицию? Зачем?
– Говорит, ты психически больна, и тебя надо лечить принудительно.
У меня потемнело в глазах. Принудительно лечить? Он с ума сошёл?
– Мам, он не может. Это же неправда.
– Может, дочка. У него деньги, связи. Кто нам поверит? Скажут, мать покрывает.
Я села на табуретку. Ноги подкосились. Что делать? Бежать? Куда?
– Я позвоню в полицию, – сказала я.
– А что ты скажешь? Что муж хочет приехать поговорить? Это не преступление.
Мама была права. Я в ловушке.
Всю ночь мы не спали. Сидели на кухне, пили чай и молчали. Каждая думала о своём. Я думала о Соне. Мама думала обо мне.
Утром, ровно в девять, во дворе зарычал мотор. Я выглянула в окно. У калитки стоял чёрный джип. Дима. Один.
– Не открывай, – сказала мама.
– Он забор сломает.
Дима вышел из машины, огляделся, увидел наши лица в окне и пошёл к калитке. Постучал. Громко, требовательно.
– Лена, открой. Поговорим спокойно.
Я молчала.
– Лена, я знаю, что ты там. Не вынуждай меня ломать дверь.
Мама схватила меня за руку.
– Не ходи.
– Мам, я должна. Иначе он не уйдёт.
Я вышла на крыльцо. Дима стоял у калитки, красивый, злой, в дорогом пальто. Таким я его помнила всегда.
– Открой, – сказал он.
Я открыла калитку. Он вошёл во двор, оглядел покосившийся дом, грядки с увядшей ботвой.
– Хорошо тут у тебя. Уютно. Прямо как в деревне.
– Зачем ты приехал?
– За тобой. Собирайся, поехали домой.
– Я не поеду.
Он усмехнулся. Достал сигарету, закурил, не спрашивая разрешения.
– Лена, ты дура? Ты чего добиваешься? Чтобы я на коленях просил? Извини, не дождёшься. Ты моя жена, твоё место рядом со мной.
– Я не твоя вещь, Дима. Я человек.
– Человек? – он засмеялся. – Ты кто была, когда я тебя взял? Нищая, из общаги, без образования. Я из тебя человека сделал. Дом, одежда, еда – всё я. А ты теперь права качаешь?
– Ты мне ничего не давал. Ты покупал меня. За еду и крышу над головой.
– А ты не отказывалась. Жила, ела, пользовалась.
– Я работала! Десять лет я работала на тебя и твою мать. Убирала, готовила, принимала ваших гостей. Я прислугой была, не женой.
Дима побагровел. Бросил сигарету, растоптал.
– Значит, не хочешь по-хорошему. Ладно. Я тебя предупреждал. Завтра же подаю на развод и на лишение родительских прав. Ты ребёнка бросила, уехала неизвестно куда. Это статья, Лена. Оставление в опасности.
– Соня не в опасности. Она с отцом.
– С отцом, который работает, а не шляется неизвестно где. Скажут, ты ненормальная, у тебя с головой не в порядке. Экспертизу назначат, положат в психушку на обследование. Хочешь?
У меня похолодело внутри. Он мог. Он всё мог.
– Уходи, – сказала я тихо.
– Не уйду, пока не поедешь со мной.
– Уходи, или я вызову полицию.
– Вызывай. А я скажу, что ты буйная, что на меня с ножом кидалась. Кому поверят? Мне, бизнесмену, или тебе, беглой жене?
В этот момент из дома вышла мама. В руке у неё была старая деревянная скалка.
– А ну пошёл вон с моего двора, – сказала она тихо, но твёрдо. – Ещё раз здесь появишься, я тебе этой скалкой башку проломлю. У меня пенсия маленькая, срок всё равно не дадут, жалеючи старуху.
Дима опешил. Он не ожидал такого от тихой мамы. Он посмотрел на неё, потом на меня.
– Вы обе ненормальные. Ладно. Но ты пожалеешь, Лена. Соню ты не увидишь. Никогда.
Он развернулся и пошёл к машине. Джип взревел и уехал.
Я стояла, прижавшись к маме, и дрожала. Мама обняла меня.
– Не бойся, дочка. Я никому тебя не отдам.
Вечером пришла Люба. Узнала от соседей, что приезжал какой-то чёрный джип, примчалась проведать. Мы сидели на кухне втроём, пили чай с валерьянкой. Я рассказала всё. Про угрозы, про лишение прав, про психушку.
Люба слушала, качала головой.
– Ах ты ж гад, – сказала она. – Ну и сволочь. Ты, Лена, не дрейфь. Я таких видела. Он пугает. Но ты сама не плошай. Надо всё записывать.
– Я записываю. Мне подруга-юрист сказала.
– Умница. А ещё я тебе вот что скажу. Ты не одна. Мы с тётей Раей поговорили. Если что, мы за тебя горой. Пусть только сунется.
Я улыбнулась сквозь слёзы. В этом маленьком городе, среди чужих людей, я вдруг почувствовала себя защищённой.
Ночью я долго не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала о Соне. Как она там? Что ей говорят? Не забыла ли меня?
Я достала телефон. Набрала сообщение Диме: «Я не отдам Соню. Буду бороться. Записывай все свои угрозы. Они пригодятся в суде».
Ответ пришёл через минуту: «Ты ничего не докажешь. У тебя нет денег, нет связей, нет ничего. Ты никто».
Я улыбнулась. Никто. Так он сказал. А я чувствовала себя кем-то. Впервые за десять лет.
За стеной тикали часы. Мама спала. Город спал. А я сжимала в руке пластмассового зайчика и знала: завтра будет новый день. И я сделаю ещё один шаг к Соне.
