Гудки. Сброс. Телефон молчит.
Семнадцать лет. Десятый класс. Срок маленький, живот ещё почти незаметен.
Алёна сжимала чехол так, что хрустнул пластик. Она набрала в пятый раз. Тишина. Потом механический голос: «Абонент временно недоступен».
— Вадим, не смей! Ты обещал выслушать!
Но Вадим уже выключил телефон. Насовсем.
Алёна сидела в сквере на ржавой скамейке. Сентябрьские сумерки спустились на город, фонари уже начали разгораться. Мимо пролетали дети на самокатах, матери с колясками, пары, держащиеся за руки. Мир продолжал жить. А у неё внутри всё рухнуло за десять минут до этого.
Она написала сообщение: «Ты трус. Я беременна». Сообщение ушло, но не доставлено — телефон выключен.
Алёна встала и побрела домой. Туда, где ждала мать с больными ногами и острым языком.
— Опять этот козёл? — спросила Лидия Петровна, даже не повернув головы.
Она сидела в кресле-каталке, укутав колени пледом. Раньше Лидия была директором школы — властной, несгибаемой. Теперь болезнь скрутила суставы, но не язык.
— Не начинай, мама.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты где шлялась?
— В сквере.
— С кем?
— С мыслями.
Лидия резко развернула кресло. Глаза — льдинки.
— С такими мыслями, дочка, в психушку кладут. Ты вся в отца.
Алёна вздрогнула. Про отца в доме молчали десять лет. С тех пор, как он ушёл к молодой и бросил их с матерью в однокомнатной хрущёвке.
— Папу не трогай, — тихо сказала Алёна.
— А я и не трогаю. Я про другое. Ты знаешь, почему я не хожу?
— Болезнь.
— Дура. Болезнь — это следствие. А причина — он. Когда он ушёл, я упала с лестницы. Специально. Думала, он вернётся, пожалеет. Не вернулся. А ноги — всё.
Девушка замерла. Впервые слышала это.
— Ты… сама?
— А ты думала, Бог наказал? Нет, доча. Это я себя наказала. За глупость.
Алёна села на пол. Спиной к стене.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты не повторяла моих ошибок. Этот Вадим — копия твоего отца. Красивый, пустой, уйдёт при первой же проблеме.
— Он не уйдёт.
— Он уже ушёл. Ты мне врёшь или себе?
Алёна вскочила.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Мне было сорок два, когда я тебя взяла. Врачи говорили — поздно, с моим здоровьем не справлюсь. Я плюнула. Потому что хотела, чтобы кто-то меня любил. Понимаешь? Я купила ребёнка за своё здоровье. А ты сейчас хочешь купить ребёнка за своё будущее.
— Я не…
— Беременна? Да. Я вижу. Тошнит по утрам, от духов тошнит, и ты всё трогаешь живот. Глупая.
Алёна заплакала. Громко, по-детски.
— Мам, я боюсь.
— А надо было думать, когда юбку задирала.
— Перестань!
— Нет. Сядь.
Она села.
Лидия покатила к ней, взяла за подбородок.
— Слушай меня. Сделаем так. Завтра едем в клинику.
— Я не буду аборт делать!
— Я не про аборт. Я про генетику. Ты хоть знаешь, кто отец твоего ребёнка?
— Вадим.
— Биологический? А кто его отец? Он сам знает?
Алёна молчала.
— То-то. Ты вообще ничего не знаешь. Этот Вадим — приёмыш. Его усыновили в три года. Он даже не знает, кто его настоящие родители. А ты хочешь, чтобы твой ребёнок получил «кота в мешке»?
— Он хороший!
— Он бросил тебя, как только узнал про беременность. Какой же он хороший?
Алёна зарыдала в плечо матери.
Лидия гладила её по голове. Жёстко, по-своему.
— Всё. Решено. Завтра едем.
—
Клиника
Белоснежные стены. Запах перекиси и страха.
Алёна сидела в коридоре, теребя край куртки. Рядом — мать в кресле-каталке. Лидия молчала. Это пугало больше всего.
Врач — молодой, с усталыми глазами — вышел с бумагами.
— Алёна Сергеевна?
— Да.
— У вас готовы анализы. Хотите узнать пол?
— А можно?
— Легко.
— Мальчик.
— Поздравляю.
Алёна улыбнулась сквозь слёзы.
Лидия скрестила руки на груди.
— Это ещё не повод радоваться. Скажите лучше, генетика чистая?
Врач замялся.
— Есть нюанс.
Алёна побледнела.
— Какой нюанс?
— У плода обнаружен маркер, связанный с наследственным заболеванием нервной системы. Оно не всегда проявляется, но риск высок. Чтобы уточнить, нужно знать историю обоих биологических родителей.
— Я не знаю родителей Вадима, — прошептала она.
— Тогда ваших. Кто-то из родственников страдал эпилепсией, рассеянным склерозом, болезнью Паркинсона?
Лидия молчала. Алёна посмотрела на неё.
— Мам?
— У твоего деда была деменция. Ранняя. В пятьдесят пять превратился в овощ.
— Ты мне никогда не говорила!
— А зачем? Ты же здорова.
— А ребёнок?
— Ребёнок — риск. Врач, какой процент?
— С таким маркером — около сорока процентов, что болезнь проявится до тридцати лет.
Лидия выдохнула.
— Ясно. Делайте аборт.
— Нет! — Алёна вскочила. — Ты не можешь решать за меня!
— Могу. Пока ты живёшь под моей крышей, я решаю.
— Тогда я уйду!
— Куда? К Вадиму? Он тебя выгнал. К подружкам? У них диваны для пьянок, не для детей. Ты одна.
— А ты?
— Мне врачи сказали, что мало осталось. Рак поджелудочной. Поздно нашли. И ты останешься с больным ребёнком одна. Думаешь, я тебе такой судьбы хотела?
Алёна замерла.
— Почему ты молчала?
— А что бы изменилось? — Лидия горько усмехнулась. — Всё равно бы умерла.
— Ты чудовище.
— Я реалистка.
Алёна выбежала из клиники.
—
Через три дня
Вадим объявился сам.
Пришёл вечером, пьяный, с красными глазами.
— Алёна, выйди.
— Ты отключил телефон.
— Я испугался. Ты же сама матери моей позвонила вчера, истерику закатила. Она сказала, что ты врёшь, что ребёнок не мой.
— А ты поверил своей матери? Она откуда знает?
— А ты докажи.
Лидия выкатилась в коридор.
— Вон отсюда, козёл.
Вадим опешил.
— Ты у моей дочери спроси, кто её настоящие родители.
— В смысле?
Лидия достала из кармана куртки сложённый лист — специально взяла сегодня, когда собирались в клинику.
— Читай.
Это был старый документ. Акт удочерения Алёны.
Имя: Алёна Сергеевна. Сведения о родителях внесены со слов заявителя. Удочерена Лидией Петровной в возрасте шести месяцев.
— Откуда ты знаешь про наркоманку и сидельца? — тихо спросила Алёна.
— Я нашла твою родную мать через детдом. Она уже умерла. Отец в тюрьме сел на второй срок, — Лидия говорила ровно. — Я не хотела тебе этого говорить никогда.
Вадим стоял белый как стена.
— Это правда?
— Правда, — усмехнулась Лидия. — Алёна просто не читала свои документы. Она и не знала, что она приёмная.
Алёна подняла на мать заплаканные глаза.
— Ты… ты всегда знала?
— Знала.
— И молчала?
— А зачем тебе знать? Ты была счастлива.
— Я ненавижу тебя.
— Ненавидь. Но решение принимать тебе. Рожать от этого труса или нет. Я своё отжила.
Вадим попятился к двери.
— Я… я не готов к такому.
— Ты вообще ни к чему не готов, — бросила Алёна. — Уходи.
Он ушёл.
Хлопнула дверь.
Финал
Алёна сидела на полу в коридоре. Рядом — мать в кресле.
— Почему ты не сказала раньше?
— Боялась, что ты перестанешь меня любить.
— Я тебя ненавижу сейчас.
— Знаю. Но это пройдёт. А любовь — не всегда про кровь. Я тебя выбрала. Сама. Когда никто не хотел. Вадим тебя не выбрал. Подумай об этом.
Она замолчала.
Внутри она почувствовала что-то маленькое, тёплое.
Она положила руку.
— Я сохраню его.
— Дура, — беззлобно сказала Лидия. — Но хотя бы не одна будешь, пока я не ушла.
— А потом?
— А потом ты сама.
Алёна встала, подошла к зеркалу. Посмотрела в глаза — зелёные, не такие, как у матери. Впервые за много лет она поняла, почему.
— Мам.
— Что?
— Спасибо. За то, что не бросила тогда.
Лидия отвернулась к окну. Но Алёна заметила — плечи дрожали.
— Иди сюда, — сказала мать хрипло.
Девушка подошла, присела на корточки, положила голову ей на колени.
— Прости, — прошептала.
— За что?
— За всё. За Вадима. За слова. За то, что не ценила.
— Ты ещё успеешь, — Лидия погладила её по волосам. — У нас есть время.
А за окном зажигались фонари. Один за другим. Как маленькие надежды.
Конец.
