Комната пахла свежей краской и подростковым бунтом. Максим, мой пятнадцатилетний сын, стоял посреди этого идеального порядка, который я создавала три года — с тех пор как мы переехали в этот новый район. Его кулаки были сжаты, глаза блестели от слёз, которые он не давал себе пролить.
— Почему? — его голос сорвался на визг. — Почему им нельзя?
Я продолжала вытирать пыль с книжной полки, спина напряжена, как струна. Не оборачивалась.
— Я уже сказала. Не сегодня. У меня планы.
— Какие планы?! — он шагнул вперёд. — Ты будешь смотреть сериал! Ты просто не хочешь, чтобы они тут были!
Я повернулась. Медленно. Поставила тряпку на стол.
— Максим, хватит.
— Не хватит! — он кричал теперь, не сдерживаясь. Стены, которые должны были защищать нас от старой жизни, прекрасно проводили звук. — Ты не пускаешь моих друзей, потому что они бедные! Потому что их кроссовки не такие крутые! Потому что они не из нашего «замечательного» района!
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как обвинительный приговор. Они прозвучали не как догадка, а как констатация факта. Как нечто, что он вынашивал финал: выплеснул.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, отрезать это на корню. Но ничего не вышло. Только тишина.
Три года назад мы жили в «Черёмушках» — старом районе с пятиэтажками, где все знали всех. Там Максим и подружился с Витькой и Лёхой. Они вместе бегали во дворе, ловили голубей на чердаке, делили одну шоколадку на троих. Мой муж, Андрей, тогда ещё был с нами. Он работал водителем, я — кассиром в супермаркете. Денег хватало ровно до получки.
Потом Андрей познакомился с каким-то предпринимателем. Стал возить его. Через полгода предложил — давай, мол, своё дело, небольшие перевозки. Я отговаривала. Боялась. Но он загорелся. Заложил машину, взял кредит. И — сорвал джекпот. Первый крупный заказ, потом второй. Через год мы смогли взять ипотеку на эту трёхкомнатную квартиру в новом комплексе с охраной и детской площадкой с резиновым покрытием.
— Мы выбились, Лен, — говорил Андрей, когда мы заселялись. Он обнимал меня за плечи, смотрел на голые стены. — Теперь у Макса будет будущее. Хорошие школы рядом, приличные соседи.
Я кивала, счастливая и напуганная одновременно. Всё происходило слишком быстро. Андрей сменил работу на что-то более «статусное», купил дорогой костюм. Стал говорить о «круге общения». Как-то за ужином он сказал, глядя на Максима, который что-то увлечённо рассказывал про Витьку.
— Слушай, сын, может, новых друзей поищешь тут, в районе? Уровень другой. Будешь заниматься теннисом, скажем. Не с этими дворовыми возиться.
Максим посмотрел на него, как на незнакомца.
— Витька и Лёха не дворовые. Они мои друзья.
— Я понимаю, — Андрей отпил воды. — Но окружение определяет, сынок. Тебе нужно думать о будущем.
Я промолчала тогда. Промолчала и позже, когда Андрей стал всё реже бывать дома. Сначала, поздние встречи, потом, командировки на выходные.
— Ты так и осталась кассиршей из «Черёмушек» в душе. Не смогла вырасти.
Он оставил нам квартиру и алименты. Хорошие алименты. Я уволилась с работы, потому что могла себе позволить. Стала «хранительницей очага». Моей единственной миссией стало сохранить то, что мы «достигли». Чтобы Максим не скатился назад. В ту жизнь, из которой мы с таким трудом вырвались.
1. время Максим ездил к друзьям сам. На автобусе, час в одну сторону. Потом Витька и Лёха стали приезжать к нам. Первый их визит я помню до мелочей. Они стояли в прихожей, не решаясь зайти, в потрёпанных кроссовках. Смотрели на глянцевый пол, на огромный телевизор.
— Проходите, мальчики, — говорила я неестественно весело. — Раздевайтесь.
Они были тихими, чересчур вежливыми. Сидели на краешке дивана. Я ставила на стол дорогое печенье в красивой жестяной банке, привезённое Андреем из очередной командировки. Они брали по одной штучке, жевали молча.
— Макс, покажи друзьям свою комнату, — сказала я.
Они ушли, и я услышала, как там оживились, как посыпались шутки, смех. Настоящий. Но потом, когда я проходила мимо, чтобы отнести бельё, я услышала обрывок фразы Витьки.
— У вас тут как в музее, Макс. Боишься что-то сломать.
Максим что-то пробормотал в ответ. А я замерла с корзиной в руках. «Как в музее». Это было правдой. Я превратила нашу квартиру в музей нашей новой жизни. В экспонат, который нужно охранять.
С каждым их приходом моя тревога росла. Они были хорошими мальчиками. Но они приносили с собой запах того старого подъезда, громкий смех, следы на полу. Однажды Лёха нечаянно поставил стакан с газировкой прямо на полированный стол, без подставки. Я не выдержала.
— Осторожно, Лёша! Стол очень дорогой, его легко испортить.
Он покраснел, смущённо отодвинул стакан. Весь остаток вечера он был скованным. После их ухода Максим спросил, не отрываясь от телефона.
— Мам, можно в следующий раз не про стол? Они и так чувствуют себя не в своей тарелке.
— Я просто стараюсь сохранить вещи, — ответила я. — Мы их зарабатывали потом и кровью.
Он ничего не сказал. Но с тех пор стал реже их звать. Чаще уезжал сам. А я вздыхала с облегчением — мой музей был в безопасности.
Потом, месяца три назад, Максим начал просить — давай, мол, отметим у нас мой день рождения. С Витькой и Лёхой. И ещё с парой ребят из новой школы. Я согласилась. Купила торт, напитки, украсила комнату. Ребята из новой школы пришли — опрятные, в модных толстовках, разговаривали о каких-то курсах английского. Витька и Лёха приехали позже. Витька принёс в подарок самодельный брелок из кожи. Очень старательную работу. Один из новых ребят, Костя, сын зубного техника, взял его, покрутил в руках.
— Прикольно, — сказал без интереса. — Руками делаешь?
Вечер прошёл нормально. Но когда все разошлись, Максим был мрачным.
— Что такое? — спросила я.
— Костя потом в телефоне писал, что мои старые друзья, лузеры,, выдавил он. — Спросил, зачем я с ними вообще вожусь.
— Ну, знаешь, — я стала собирать пустые стаканы. — Может, он просто не понимает такой дружбы. У вас разный опыт.
— Разный опыт? — он усмехнулся. — У него папа на «Мерседесе» возит. Вот и весь его опыт.
Я промолчала. Но внутри что-то ёкнуло. Слова Андрея — «окружение определяет». Что, если Костя прав? Что, если эта дружба тянет Максима назад? Мешает ему встроиться тут, где всё иначе?
С тех пор я стала находить причины. «Сегодня я устала». «Завтра мне нужно рано вставать». «Давай на следующей неделе». Я не запрещала прямо. Я просто создавала невидимую стену. И сегодня эта стена рухнула.
— Ты не пускаешь моих друзей, потому что они бедные!
Я смотрела на своего сына. На его сжатые кулаки, на искривлённое от боли лицо. И вдруг увидела не подростка-бунтаря, а маленького мальчика, который в шесть лет поделился последней конфетой с Витькой, потому что у того мама не работала и денег на сладкое не было.
— Максим, — голос мой сломался. — Это не так.
— Как не так? — он фыркнул. — Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, они не чувствуют? Они уже месяц ко мне не ездят! Говорят — неудобно. А знаешь, что Витька вчера сказал? Что он понимает. Что ваша квартира слишком хороша для таких, как он.
Это было как пощёчина. Тихое, гордое отступление тех, кого я заставила чувствовать себя не в своей тарелке. Тех, кто в голодные годы делился с моим сыном бутербродами, потому что у меня не всегда хватало на второй завтрак.
— Он так сказал? — прошептала я.
— Да! — Максим вытер лицо рукавом. — И знаешь что? Мне стыдно. Стыдно за тебя. За этот дурацкий диван, за этот стол! Папа ушёл к своей «успешной» тёте, а ты осталась тут одна охранять его мебель! Ты думаешь, он из-за мебели с нами жил? Из-за района?
Он развернулся и выбежал из комнаты. Дверь в его спальню захлопнулась с такой силой, что задребезжала люстра — ещё один предмет из нашей «новой жизни».
Я осталась стоять среди идеального порядка. В тишине, которая вдруг стала оглушительной. Его слова висели в воздухе, и с каждым мгновением я понимала их всё глубже. Не его обвинения, а ту правду, что была в их основе.
Я охраняла не сына. Я охраняла призраков. Приведение успеха мужа, который сбежал. Тень «достигнутого уровня», который оказался картонным. И в этой охране я потеряла самое главное — сына. И его право на друзей, которые остались верны ему не из-за района или кроссовок.
Я не пошла к нему извиняться. Не стала стучать. Потому что слова сейчас ничего бы не значили. Я пошла в прихожую, надела 1. попавшееся пальто, взяла ключи и сумку.
— Я ухожу, — сказала громко в тишину. — Вернусь через три часа. Ты можешь позвать кого захочешь.
Из-за двери не было ответа. Я вышла.
На улице шёл осенний дождь. Я села в машину — ту самую, скромную, которую купила после развода, не «иномарку для статуса». И поехала. Без цели. Просто ехала, пока улицы не стали знакомыми. Пока я не оказалась в «Черёмушках».
Я остановилась у того самого двора. Пятиэтажки были такими же обшарпанными. Качели, на которых качался Максим, покосились ещё сильнее. Я вышла, постояла под дождём. Потом зашла в наш старый подъезд. Пахло тем же — варёной картошкой, сыростью и чем-то домашним. Я поднялась на третий этаж, к двери, где жила Витькина мама, Наталья. Мы когда-то вместе сидели на лавочке, жалели, что мужья мало зарабатывают, делились рецептами дешёвых котлет.
Я постучала. Дверь открылась. Наталья, постаревшая, в стоптанных тапочках, смотрела на меня несколько секунд, не узнавая. Потом глаза widen.
— Лена? Боже, ты ли это?
— Привет, Нать, — я попыталась улыбнуться. — Можно войти?
В квартирке было тесно, но уютно. На столе — учебники Витьки, чашка с недопитым чаем. Та же мебель, что и десять лет назад.
— Садись, — Наталья засуетилась. — Чаю? Витька на тренировке, футбол у них.
— Спасибо.
Мы сидели за кухонным столом. Молчание было неловким.
— Как ты? — спросила Наталья. — Слышала, ты в шикарном районе.
— Да, — кивнула я. Потом посмотрела на неё. — Наташ, я… я пришла извиниться.
Она удивлённо подняла бровь.
— Передо мной? За что?
— Перед Витькой. И перед тобой. За то, что… — я сглотнула ком в горле. — За то, что вела себя как последняя дура. За то, что стыдилась. Всего этого.
Я махнула рукой вокруг. Наталья медленно опустила свою чашку.
— Лен, да ладно тебе. Мы всё понимаем. Вы вырвались. так бывает — хотеть лучшего для ребёнка.
— Но не такой ценой, — тихо сказала я. — Не ценой того, чтобы мой сын стыдился своих друзей. И своих корней.
Мы поговорили ещё час. О жизни, о работе Натальи (она теперь швеёй на дому), о том, как Витька мечтает поступить в колледж на автомеханика. Уходила я с тяжёлым и лёгким сердцем одновременно. Я купила по дороге три большие пиццы, пару бутылок колы и огромный пакет чипсов — то, что я никогда не покупала, считая это «нездоровой пищей для бедных».
Когда я вернулась, в квартире играла музыка. Негромко. Из гостиной доносились голоса. Я вошла. На моём идеальном диване сидели Максим, Витька и Лёха. На полированном столе стояли три банки газировки. Без подставок.
Все трое замолчали, увидев меня. Витька инстинктивно приподнялся, словно собираясь уйти.
— Здравствуйте, Елена Сергеевна, — прошептал он.
Я поставила сумки с едой на пол.
— Вить, Лёх, — сказала я как можно естественнее. — Снимите, пожалуйста, ноги со стола. А то следы останутся.
Наступила тишина. Потом Лёха резко убрал ноги. Я увидела, как Максим сжал губы, приготовившись к скандалу.
Я открыла сумку, достала пиццу.
— А вот есть, я положила коробки прямо на стол, можете хоть на нём. Он деревянный, отмоешь. Кто хочет пепперони?
Трое пацанов смотрели на меня, как на инопланетянку. Потом Витька неуверенно улыбнулся.
— Я… я хочу.
— Тогда бери, не стесняйся, — я раздала бумажные тарелки, которые купила вместе с едой. — Макс, принеси ещё стаканов. И салфеток. Много салфеток.
Вечером, когда они ушли, дом напоминал поле боя. Крошки на полу, пятна от соуса на столе, пустые банки. И тишина, но другая — не давящая, а спокойная.
Максим помогал мне убирать. Молча. Когда мы вытерли стол, он сказал, не глядя на меня.
— Спасибо.
— За что? — спросила я.
— За то, что вернула.
Он не уточнил, что именно. И не нужно было.
Сейчас, полгода спустя, на том самом столе лежит та самая, уже порядком потрёпанная кожаная подставка, которую сделал Витька. Он теперь частый гость. Иногда приходит один, чтобы сделать уроки с Максимом. Иногда — с Лёхой. Они оставляют следы, шумят, спорят о футболе. И я больше не протираю стол после каждого их ухода. Я протираю его раз в день. Вечером.
На прошлой неделе Костя, тот самый сын зубного техника, снова спросил Максима — зачем он дружит с «этими». Максим, как он мне потом рассказал, просто проигнорировал.
— Потому что они мои друзья. А если тебе не нравится — твои проблемы.
Я услышала этот разговор, случайно проходя мимо его комнаты. И остановилась, прислонившись к стене. Не чтобы подслушать, а потому что меня бросило в жар. От гордости. Не за район, не за мебель. За сына. Который оказался умнее и честнее меня.
Сегодня вечером мы ждём гостей. Наталью, Витькину маму, и тётю Лёхину. Я готовлю не изысканные закуски, а обычные драники. Будем пить чай из моих самых простых кружек. И разговаривать. О жизни.
Я иду в гостиную, чтобы поправить подушку на диване. На полу валяется кроссовок Максима. Я поднимаю его, отношу в прихожую. Смотрю на нашу квартиру. Она больше не музей. В ней есть следы жизни. Наши следы. Не идеальные, не глянцевые, но настоящие.
За окном зажигаются огни. И я понимаю, что мы дома.
