— Ну и куда ты диван опять двинул, стратег доморощенный?
Катя скинула туфли и с отвращением посмотрела на свои ноги. После двенадцати часов на каблуках они гудели, как трансформаторная будка. Сил не было даже дойти до ванной. В нос ударил приторный запах валокордина, смешанный с ароматом жареного лука. Это был фирменный «аромат» квартиры последних двух месяцев.
Из гостиной, шлепая стоптанными тапками, выплыл свекор, Пётр Иванович. Широкоплечий, с густыми седыми бровями и животом, который гордо выпирал из-под растянутой майки-алкоголички.
— А, Катюха, вернулась! — прогремел он, будто обращался к полку. — Да вот, по фэншую двигаю. У тебя тут энергия застаивается, понимаешь? Деньги мимо текут. А я проход открыл, чтоб прямо в кошелек.
Он с гордостью ткнул пальцем в сторону дивана, который теперь стоял поперек комнаты, полностью перекрывая проход к балкону. Новая плазма, купленная в кредит месяц назад, смотрелась на фоне этого бастиона сиротливо и нелепо.
— Пётр Иваныч, мы же договаривались, — Катя устало потерла виски. — Я дизайнер интерьера, если вы забыли. И про фэншуй знаю побольше вашего. Энергия сейчас течет прямиком мне в нервную систему и устраивает там короткое замыкание.
— Эх, молодежь! — добродушно отмахнулся свекор. — Вам бы всё по картинкам из журналов. А тут душа нужна, понимаешь? Чуйка! Вот мамка моя, Царствие ей Небесное, всегда говорила: «Петя, ты у меня с чутьем родился». Вещи места свои сами находят.
Он с хозяйским видом прошелся по комнате, поправил криво висящую картину, которую сам же и повесил на прошлой неделе прямо на свежие обои. Катя только скрипнула зубами. Картина изображала трех медведей в сосновом бору, и от ее вида у Кати начиналась мигрень.
— И обувь, Катюха, обувь! — он ткнул пальцем на ее туфли в прихожей. — Сколько раз говорил? Сразу в коробку! У нас тут не привокзальная площадь.
Рядом с дверью стояла картонная коробка из-под сапог, из которой торчали кроссовки Игоря, Катины босоножки и, конечно, монументальные тапки самого Петра Ивановича.
— Это антисанитария, — терпеливо объяснила Катя в сотый раз. — Обувь должна проветриваться. И это, между прочим, новая прихожая, я ее заказывала специально, чтобы…
— Фигня твоя прихожая! — перебил свекор. — Полочки узкие, дверцы скрипучие. Вот коробка — вещь! Практично, надежно. По-нашему, по-простому.
Катя вздохнула, подняла туфли и засунула их в коробку. Спорить было бесполезно. Это как пытаться объяснить коту, что не надо точить когти о новый диван. Собственно, диван, который она с такой любовью выбирала, уже носил на себе пару затяжек — результат вечерних посиделок Петра Ивановича с семечками.
Входная дверь щелкнула, и в квартиру ввалился Игорь, Катин муж.
— Уф, ну и денек! — он чмокнул жену в щеку и тут же споткнулся о диван. — Опа! А у нас перестановка?
— Спроси у своего отца, — процедила Катя, направляясь на кухню.
Пётр Иванович уже стоял у плиты и заглядывал в кастрюлю.
— Катюх, а ты чего картошку такими кубиками мелкими нарезала? Всю душу из нее вытравила. Картошку надо крупно резать, чтоб сок в ней оставался. Как я учил.
— Это не картошка, это кабачки, — безжизненным голосом ответила Катя. — Рагу овощное. Полезно для здоровья.
— А, ну это баловство ваше женское, — заключил свекор. — Мужику мясо надо. Или вот, картохи жареной с сальцем. Я тут твою кофеварку новую… усовершенствовал.
Катя застыла с половником в руке. Кофеварка. Итальянская. Дорогущая. Ее подарок самой себе на день рождения.
— Что вы с ней сделали?
— Да не кипятись ты! — Пётр Иванович лучился самодовольством. — Там у тебя фильтр этот дурацкий, бумажный. Вода через него еле сочится. Я дырочку просверлил. Маленькую, аккуратную. Теперь льется как из ведра! Быстро и эффективно.
Катя медленно подошла к столешнице. В блестящем корпусе новенькой кофеварки, прямо в отсеке для фильтра, зияло кривоватое отверстие. Катя молча открыла мусорное ведро. На дне сиротливо лежал сломанный сверток бумажного фильтра.
В кухню зашел Игорь, уже переодетый в домашние треники.
— О, пап, ты кофеварку починил? А Катя говорила, ты что-то не то…
— Не починил, — Катя развернулась, и в ее голосе звенел металл. — Он ее сломал. Игорь, твой отец просверлил дырку в кофеварке за тридцать тысяч. Чтобы вода лилась «эффективно».
Игорь посмотрел на отца, потом на Катю. На его лице проступило знакомое выражение виноватого щенка.
— Пап, ну зачем? Это же новая…
— Да ладно тебе, Игорек! — Пётр Иванович хлопнул сына по плечу. — Благодарить должны. Я ж для вас стараюсь, для семьи. Чтоб время экономили. Утром раз — и готово!
— Ну ошибся человек, с кем не бывает? — Игорь обнял Катю за плечи. — Катюш, ну не злись. Я тебе новую куплю, еще лучше.
— Дело не в деньгах! — вырвалась она. — Дело в принципе! Это моя вещь! Он залез и испортил ее! Как и диван, как и картину, как и весь мой покой в этом доме!
— Кать, он же старик, — зашептал Игорь, уводя ее в коридор. — Ну характер у него такой, деятельный. Потерпи. Мамка так же ругалась, когда я обои фломастерами расписывал. Потом привыкла.
— Я не твоя мамка! И терпеть не собираюсь! Мне сорок лет, я руководитель проекта в крупной компании, а домой прихожу как в сумасшедший дом, где какой-то тиран-самоучка решает, где стоять мебели и как варить кофе!
— Тише, он услышит, — зашипел Игорь. — Это всего на пару месяцев, пока мы ему дачу в порядок приведем. Он не может один.
— Он прекрасно может один! — не унималась Катя. — У него пенсия хорошая, силы есть. Но ему просто нравится нами командовать!
Дверь в гостиную скрипнула. Пётр Иванович высунул голову.
— Вы чего там шепчетесь? Давайте ужинать, пока ваше рагу не остыло. Я там, кстати, перчика добавил. Для остроты жизни.
Катя посмотрела на мужа умоляющим взглядом. Он лишь беспомощно развел руками. Вечер был безнадежно испорчен. Как и кофеварка. Как и ее нервы.
***
Следующий месяц превратился в ад. В шесть утра Катю будили не звуки города, а залихватские переливы баяна. Пётр Иванович решил вспомнить молодость и откопал на антресолях свой старый инструмент. Мелодии были одни и те же: «Катюша», «Смуглянка» и душераздирающая «Ой, мороз, мороз».
— Игорь, я не сплю! — Катя трясла мужа за плечо в полседьмого утра в понедельник. — Я не могу спать под это! У меня сегодня совещание с заказчиком, мне нужна свежая голова!
Игорь сонно промычал:
— Кать, ну он же пожилой человек, ему нужна отдушина.
— Отдушина?! — Катя села на кровати. — Его отдушина — это моя бессонница! Я скоро начну галлюцинировать. Вчера мне приснилось, что я запрягаю медведей с той идиотской картины в баян и еду пахать поле!
— Ну это даже забавно, — Игорь попытался улыбнуться, но тут же поморщился от особо громкого аккорда из гостиной. — Ладно, я поговорю с ним.
Разговор, судя по всему, прошел «успешно». На следующее утро баян заиграл в 5:45. Катя просто лежала, глядя в потолок, и тихо ненавидела всех мужчин в этой квартире.
Она пробовала все. Закрывала дверь в спальню, но Пётр Иванович принципиально оставлял дверь в гостиную распахнутой, «чтобы воздух циркулировал». Она просила его играть попозже, но он уверял, что «утром пальцы лучше слушаются».
— Кать, ну не делай из мухи слона, — сказал Игорь за ужином. — Купи беруши.
Это стало последней каплей.
— Беруши? — переспросила она ледяным тоном. — Серьезно? Ты предлагаешь мне, хозяйке этого дома, втыкать в уши затычки, потому что твой отец решил, что шесть утра — идеальное время для концерта?
— А что такого? Это же компромисс.
— Компромисс?! — Катя чуть не подпрыгнула на стуле. — Компромисс — это когда он играет, скажем, с десяти до одиннадцати. А беруши — это не компромисс, Игорь, это капитуляция! Это признание того, что я в своем доме не имею права даже на спокойный сон!
— Катя, ты преувеличиваешь…
— Я преувеличиваю?! А что дальше? Мне придется надевать каску, потому что твой папа решит перевесить люстру и уронит ее мне на голову? Мне придется есть стоя, потому что он решит, что стол занимает слишком много места? Где граница, Игорь? Где та черта, за которой ты скажешь ему: «Папа, стоп, это наш с Катей дом, и здесь наши правила»?
Игорь молча ковырял вилкой в тарелке.
— Ты не понимаешь, — наконец выдавил он. — Он один. Мамы нет. Я все, что у него осталось. Я не могу его обидеть.
— А меня обидеть можешь? — тихо спросила Катя. — Моим сном, моими вещами, моим покоем можно пожертвовать, да?
— Да не жертвую я! Просто прошу тебя потерпеть. Еще месяц, и он съедет на дачу.
— Месяц? — Катя невесело усмехнулась. — За месяц я или сойду с ума, или разведусь с тобой. Похоже, второй вариант становится все более привлекательным.
Она встала из-за стола и ушла в спальню. Из гостиной доносилось пыхтение Петра Ивановича — он пытался приспособить старый советский вентилятор к пульту дистанционного управления от телевизора. В воздухе витал запах паленой пластмассы.
***
Судный день наступил в четверг. Катя взяла работу на дом — на носу был дедлайн по огромному проекту. Утром она проводила Игоря и Петра Ивановича (тот поехал на рынок за «правильными» помидорами) и с облегчением вздохнула. Тишина.
Она разложила на кухонном столе ноутбук, чертежи, сметы. Налила себе кофе из турки — кофеварка так и стояла сломанным монументом усовершенствованиям свекра. На 11:00 был назначен видеозвонок с крупными немецкими инвесторами. Все должно было пройти идеально.
В 10:50 она подключилась к конференции. На экране появились серьезные лица герра Шмидта и фрау Крюгер. Катя вежливо улыбнулась, поприветствовала их на ломаном английском.
— Good morning, colleagues! Shall we start?
Она начала презентацию, уверенно переключая слайды и комментируя цифры. Все шло как по маслу. Немцы одобрительно кивали. Катя уже мысленно отмечала победу, как вдруг…
«Ой, мо-роооз, мо-роооз, не мо-роозь ме-няяя…»
Из гостиной грянул баян. Громко, нагло, с какой-то отчаянной фальшью.
Катя замерла. Герр Шмидт на экране нахмурился.
— Is everything alright, Katerina? Do you have… some kind of folk festival?
— No, no, it’s just… my neighbors, — пролепетала Катя, лихорадочно пытаясь нажать на кнопку «отключить микрофон».
Но было поздно. Баян взревел с новой силой, и Пётр Иванович, видимо, войдя в раж, еще и притопывал ногой. Грохот стоял такой, будто в квартире рушили стену.
— Sorry, one moment, — Катя встала, забыв, что камера включена.
Она вихрем ворвалась в гостиную. Пётр Иванович сидел посреди комнаты, самозабвенно растягивая меха.
— Пётр Иваныч! Прекратите! Немедленно!
— А, Катюха, вернулась? — он, не переставая играть, подмигнул ей. — Как тебе пассаж? Душевно, а?
— У меня видеоконференция с немцами! С инвесторами! Вы срываете мне сделку на миллион евро!
— Да ладно, какие немцы? — свекор наконец остановился. — Подождут. Музыка — это святое. Она душу лечит. А их деньги — только калечат.
Он с важным видом отложил баян и потянулся за семечками.
Катя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Сарказм, терпение, попытки найти компромисс — все сгорело в один миг. Осталась только холодная, звенящая ярость.
— Вы не просто старый упрямый человек, — прошипела она, подходя к нему вплотную. — Вы — эгоист. Самовлюбленный, беспардонный эгоист. Вам плевать на всех, кроме себя. Вы живете в чужом доме, портите чужие вещи, отравляете чужую жизнь и считаете, что вам все должны!
— Это я-то в чужом доме? — Пётр Иванович побагровел. — Это дом моего сына! А значит, и мой дом! Я тут хозяин, поняла? Что хочу, то и делаю! А ты — пришлая. Не нравится — вон дверь!
— Катя, отец, что здесь происходит?
В дверях стоял Игорь. Он растерянно смотрел то на отца, то на жену.
— Твой отец только что сорвал мне важнейшую рабочую встречу! — закричала Катя. — Он превратил нашу квартиру в балаган!
— Да что я такого сделал-то? — возмутился Пётр Иванович. — На баяне поиграл! Имею право!
— Пап, ну Катя же работает, — неуверенно начал Игорь.
— А я отдыхаю! — отрезал свекор. — Заслужил! Я всю жизнь на заводе пахал, пока вы в своих офисах штаны просиживали! Так что помолчи, Игорек, и жену свою на место поставь. Совсем распоясалась.
Игорь посмотрел на Катю. В ее глазах стояли слезы обиды и гнева. Он посмотрел на отца. Тот стоял, выпятив грудь, уверенный в своей правоте. Это был момент выбора.
— Катя, прекрати истерику! — наконец сказал Игорь. — Отец прав, это и его дом тоже. Надо уважать его интересы. А работа… ну, найдешь другую, если что. Это же не конец света.
Катя смотрела на него несколько секунд. Вся кровь отхлынула от ее лица. Она больше не кричала. Ее голос стал тихим и удивительно спокойным.
— Да. Ты прав. Это не конец света.
Она развернулась, молча прошла в спальню и закрыла за собой дверь.
***
Игорь облегченно вздохнул.
— Вот видишь, пап, все нормально. Просто она устала.
— Нервная баба, — проворчал Пётр Иванович. — Моя покойница не такая была. Терпеливая.
Через десять минут дверь спальни открылась. Катя вышла с чемоданом в одной руке и сумкой с ноутбуком в другой. Она спокойно обулась, не обращая внимания на коробку.
— Кать, ты чего? — опешил Игорь. — Ты куда?
— Ты же сам сказал, — она посмотрела на него без ненависти, с одной лишь бесконечной усталостью. — Не нравится — вон дверь. Мне не нравится.
— Да ладно тебе, Кать! Ну погорячились оба. Папа не со зла.
— Дело не в баяне, Игорь. И не в диване. И даже не в кофеварке. Дело в тебе.
Она подошла к нему близко.
— Я могла бы терпеть твоего отца. Но я не могу терпеть мужа, который не на моей стороне. Мужа, который готов пожертвовать моим комфортом, моей работой, моим душевным спокойствием ради капризов старого человека. Мужа, для которого «потерпи» — это универсальный ответ на все.
— Но он же мой отец!
— А я твоя жена. Была. Мы должны были быть командой, Игорь. Ты и я против всего мира. А ты выбрал его. Что ж, это твое право. Наслаждайся его обществом. Теперь у вас будет много времени. И никто не будет мешать играть на баяне.
Она в последний раз обвела взглядом квартиру. Криво висящая картина, поцарапанный ламинат, запах валокордина. Дом, который она так любила, превратился в чужое, враждебное пространство. Ее взгляд остановился на Петре Ивановиче. Тот сидел на диване, ошарашенно глядя на чемодан, и растерянно лузгал семечки.
— Прощай, Игорь.
Катя открыла дверь и вышла, не оглядываясь.
Игорь несколько секунд стоял столбом, потом бросился в коридор. Но в подъезде было уже пусто. Лифт бесшумно увозил его жену вниз. Он вернулся в квартиру и оперся о косяк. Пётр Иванович продолжал сидеть на диване, шелуха от семечек падала на пол.
В воцарившейся тишине вдруг отчаянно заурчало в животе Игоря. Он понял, что голоден.
— Пап… — растерянно произнес он. — Ты хоть чайник-то поставь, что ли…
