Стол был накрыт так, что у лучших ресторанов бы челюсть отвисла: рассольник с огурцом — кислый, как мимика зятя; оливье — слой за слоем, словно мои попытки сгладить конфликты за эти годы; курица румяная, будто сама жизнь пела ей дифирамбы.
Я бестолково поправляю салфетку возле тарелки, ловлю взгляд дочери — тот самый, в котором всегда была смесь жалости и недосказанности. Мне ли не знать, что за этими взглядами прячется целый дневник вопросов без ответов?
— Мам, посоли огурцы, — шепчет Таня; вроде просьба, а вроде напоминание: ты всё ещё тут, невидимкой не стала.
Где-то смеётся сын, разговаривают внуки — все ихние «фортнайты» и «тик-токи» фоном к моим мыслям, будто чужая мелодия на своём празднике. И только Виктор, как дирижёр этого семейного театра, разливает компот и щурится самодовольно: сейчас будет концерт.
— Ну, что, — громко, на всю кухню, — Валя! А ты как библиотекарь настоящая: и книги у тебя старые, и сама, гляжу, временем не жалована! Кому, как не тебе, знать, как выглядят заплесневелые тома и несвежие женщины…
Смех — как когда соль насквозь прошла сквозь борщ: не остро, но жжёт. Смеётся даже Танин муж, хотя знает, как я реагирую, смеётся и младшая — и тут я понимаю: всё, что я копила, замирало, терпело, смирялось — всё это за секунду превращается… О Господи. В солёную лужу на душе.
— Ты, главное, не обижайся, — тут же добавляет Виктор, махнув рукой. — Знаешь же, я ради смеха!
А мне хочется закричать: «Ради смеха? Ради вот этого кривляния и парикмахерских анекдотов, которыми ты третируешь меня двадцать пять лет?» Но я улыбаюсь. Знаете, как это бывает? Как будто сердце — фарфоровая чашка: трескается, но снаружи ни капли не видно. Все смеются, а я сижу и думаю: неужели я действительно смешная? Или… унизительная? А может, я просто устала.
Внук уронил вилку, Таня накрывает мою руку своей и улыбается слишком натянуто. Все ведут себя, будто ничего особенного не произошло — мол, маме не привыкать, пусть поживёт с этим ещё лет десять.
В семь вечера все разошлись. Кухня опустела, только я, как сторож этого корабля, собираю тарелки, раскидываю крошки, вытираю лужу от пролитого компота. Захожу в ванную и смотрю на себя в зеркало. Морщины? Да. Возраст? Не скроешь. Но разве только в этом… что-то во мне внезапно хрустит, сминается.
«Зачем я всё это терплю?»
Ирония? Вон она: на полочке крема для лица, которым мажусь в надежде стереть время. Гипербола? Да уж: моя любовь к спокойствию давно перешла грань разумного!
Я слушаю, как Виктор ворчит где-то в зале: — Валь, ну не обижайся, ну что ты? Чего ты там затихла, фомка? — И смеётся опять. Голос его катится по квартире, как шарик по лабиринту: нигде не задерживается, но всё равно возвращается ко мне. Я закрываю глаза и слышу своё сердцебиение: тук-тук-тук. Повтор. Ещё раз. Ну и долго ты будешь терпеть?
Ложусь в постель. Виктор уже сопит, закутавшись, будто младенец, только большой, с седой щетиной и ворчливым характером. Я смотрю в потолок, где на штукатурке проступают узоры — как следы слёз на табличке, по которым никто никогда не заметёт пыль. И вдруг — резкая боль в груди. Не физическая — нет. Та самая, которая разрывает внутри, когда ты осознаёшь: всё. Хватит.
Я вспоминаю школьные годы, когда меня звали Валюшка Добрая: всем пыталась помочь, быть удобной. Так и прожила — «главное, чтобы у всех всё было хорошо». Только кто спросил, как у меня?
Смех за ужином, хруст фарфора в душе, щемящая тишина комнаты — всё это сплелось в огромный клубок обиды. И я думаю: «А что если…?» А если я рискну? А если хоть раз поступлю не для кого-то, а для себя? Риторический вопрос? Для меня — ключевой.
Открываю глаза шире. И впервые за много лет чувствую что-то… живое. Отчаянное. Оно маленькое, почти незаметное — но тёплое, словно уголёк под пеплом.
Часть 2
Утро выдалось неожиданно солнечным. Сквозь полупрозрачные шторы в кухне сочилось мягкое летнее золото так щедро, что я на секунду забыла обо всех вчерашних словах Виктора. Шуршу шлёпанцами, завариваю крепкий, почти суровый кофе, будто собираюсь выправить себя этим горьким глотком. За окном — воробьи, трещат. Люди идут на остановку — женщины в аккуратных шарфиках, мужички с пузатыми авоськами. Всё, как всегда.
Вика, соседка с третьего, машет мне из окна, щурится и подмигивает, как будто точно знает: сегодня я что-то затеяла. А может, просто взгляд у меня другой?
В памяти вспыхивают слова дочери, будто копеечные фейерверки — вроде не больно, а осадок остаётся: «Мам, хватит уже ему подыгрывать». И вытащила бы я за шкафом старый, пыльный рубль, если б кто-нибудь тогда подсказал мне, как это сделать — «хватит». Ни у кого, как оказалось, такого совета не было.
— Валь, подойди! — раздаётся из комнаты. Вот оно: музыкальная пауза закончилась, дирижёр требует к себе внимания.
Я никуда не спешу. Досчитываю до десяти, медленно. Неторопливо открываю дверь — и чувствую, как внутри перекатывается нечто новое: не страх, не привычная злость, а… решимость. Смешно говорить это в пятьдесят восемь.
— Да, Виктор?
Он сидит за столом, щёлкает по планшету — опять что-то насмешливо бубнит под нос. Глаза хитрые, губы растянуты в полуулыбке: мол, сейчас очередной анекдот стрясётся.
— Ты чего такая серьёзная? — фыркнул. — Опять обижаешься?
Обычно бы я вздохнула, пожала плечами, ушла занимать себя делом. Но тут… выскочило само, без машины обдумываний:
— Не буду я больше слушать твои шуточки. Мне неприятно. И вообще, мне кажется, пора бы тебе тоже задуматься над словами, которые ты каждый раз бросаешь за столом.
Тишина. Даже планшет выключил.
Я удивилась собственной смелости так, будто это не моя жизнь, а кто-то шепчет мне сзади: «Давай, Валя, ты сможешь».
Виктор глядит внимательно — в первый раз за многие годы ему нечего ответить. Брови спустя миг снова поднимаются вверх:
— Устроить скандал решила? Все женские сериалы пересмотрела, или что?
А внутри-то, оказывается, ничего не сжимается, не бьётся в панике — спокойно. Я просто пожимаю плечами:
— Нет, не скандал. Просто я устала делать вид, что мне всё смешно. Я не обязанa быть матерью Терезой для твоего юмора.
Он замолкает, отводит глаза. Пусть и не понимает, пусть думает, что я взбрыкнула. А мне — от этой незначительной фразы — легче, будто из рюкзака выкинула мокрый камень.
Какая-то здравая искра проснулась в груди: я — не декорация, не элемент интерьера, не фон для новогодних капризов семьи. Я живой человек.
Часа два я хожу по квартире, прижимаю к сердцу старую книгу. Перечитываю письма, что писала мама — там каждое слово как напоминание: «Валюша, ты достойна счастья».
К обеду Виктор уже бурчит мягче, голос почти примирительный:
— Может… во второй половине купим твой любимый лимонный пирог?
Ну вот, чую, перемены напугали его сильнее, чем мои молчания. Улыбаюсь мягко, без злости, но — только взглядами, не словами. Не тороплюсь обниматься или прощать. Всё должно улечься.
Звонит Таня вечером — что-то в голосе её нежное:
— Мам, ты как? Не слишком грустно было после вчерашнего?
А я вдруг понимаю: не грустно, а свободно.
— Всё нормально, Тань. Просто иногда так важно сказать о себе вслух… хоть раз за жизнь.
Смех у нас с Таней похож — тихий, серебристый, почти шёпот. Она долго молчит, потом просто говорит:
— Я тобой горжусь.
Я кладу трубку и смотрю сквозь окно на всю эту сверкающую кутерьму жизни. Сердце ноет — но не от обиды, а от нежности к себе, к каждому прожитому дню.
Вечером беру бумагу и пишу:
«Валь, ты, наконец-то, разрешила себе…».
Что?
Быть собой.
И эта смелость, пусть маленькая, как первый росток после ливня, — дороже любых салфеток и острот.
Часть 3
А дальше — странно спокойные дни. Ни грома, ни молний, ни перелёта посуды по кухне. Виктор вдруг становится аккуратнее в словах, как будто ходит по тонкому льду: прислушивается к интонации, чинно укладывает ложку на блюдце.
Я замечаю: говорить «нет» оказывается совсем не страшно. Даже… приятно.
— Валь, сходишь со мной в магазин? — спрашивает он на третий день, обводя взглядом мои клубничные заросли на подоконнике.
— Сегодня не могу. У меня планы, — отвечаю. И горжусь этим чуть больше, чем взрослой Таней или аккуратной домашней пелёнкой, что я сама нянчила, стирала, гладила почти всю жизнь.
Планы у меня теперь свои. Захожу к Вике на третий этаж на чай, болтаем про огурцы, диковинные денежные реформы, внуков. Смеёмся — не как заговорщицы, а будто две школьницы, впервые попробовавшие шоколад.
— Ты изменилась, Валя, — говорит Вика, кивая на меня, будто на свежее варенье.
— Да ладно! — притворяюсь, что не понимаю.
— Не притворяйся. По взгляду видно. Раньше в тебе всё… жалось, а теперь расправилось.
— Может, это просто возраст, Вика, — отмахиваюсь. Но понимаю: не возраст, а свобода.
Позже, в сумерках, возвращаюсь домой, не спеша, разглядывая розовые тени на стенах, как в юности. Город живёт своим — кто-то уже жарит картошку, у кого-то шуршит телевизор, а я будто впервые ощущаю этот вечер, тяну легкое счастье сквозь пальцы, не боясь, что оно выскользнет.
Виктор встречает меня молча, только смотрит — пристально, затуманено. Не узнаёт, наверное. Садится рядышком, вздыхает — нестарческим уже, а честным, как в тот год, когда мы только познакомились.
— Я тут подумал… — начинает. — Может, ты права была.
Слова царапают воздух, неловко встают в паузах. Я не поддаюсь привычному желанию сгладить острые углы — жду.
— Привык я, что ты всегда за меня… не думал, что это… тяжело.
Я не отвечаю сразу. Смотрю на него — седые волосы редкой проседью падают на лоб, морщинки по глазам, но взгляд, как у мальчишки, когда он что-то натворил и робко ждет прощения.
— Мне иногда тоже тяжело, Виктор, — просто говорю. — Просто раньше я молчала.
Он хмыкнул тихо, коротко.
— Ты молодец, Валя. Честно.
Это признание лёгкое, не громкое — как дорожка света от фонаря, растёкшаяся по тротуару.
Вечером я вновь достаю свои старые письма, мну в руках конверт, перечитываю строки дрожащим почерком мамы:
«Не теряй себя, даже если кажется, что так проще для всех».
Какую же силу имеют эти несколько слов. Захотелось выпить чаю, прижать к себе внука, позвонить дочери просто так — не обсуждать дела или заботы, а поговорить про пустяки.
— Мам, — слышу из трубки. — Ты сегодня другая, правда!
И я смеюсь, обнимаю тёплый, солнечный воздух вечера сквозь открытое окно.
Пусть это счастье — крохотное, домашнее, без фанфар и салюта… Но оно МОЁ.
Часть 4 (Кульминация)
Скоро лето в самом разгаре. Воздух наполнен запахом шершавых абрикосов, плотных листьев, чуть солёных подоконников после вечернего дождя. Жизнь будто бы слегка замедлилась, стала мягче, глубже. Иногда я подолгу стою у окна, слежу, как облака лениво утекают за крышу соседнего дома. Всё чаще возвращаюсь мыслями к себе — к той, настоящей Вале, которую когда-то где-то посеяла и забывала поливать.
Внуки приезжают в гости неожиданно: радостные, вихрастые, шумные, словно сам ветер врывается с ними в квартиру. С ними я смеюсь почти до слёз — так ярко и звонко, что Виктор выходит из своей комнаты, сперва хмурый, потом не выдерживает и улыбается уголком рта.
— Баааб, пойдём мороженое кушать! — тянут меня за руку.
— А как же мои дела? — дразню.
— Какие у тебя ещё дела… кроме нас?
Я смеюсь, щекочу их бока, чувствую: сейчас никому и ничего не должна.
В этот же вечер, когда все уехали, что-то меня тянет к записной книжке, к старой привычке говорить с собой на бумаге. «Что бы ты выбрала, если бы не боялась?» — строчу неровно, второй строкой: «Чего хочешь на самом деле?»
Смешно, но впервые за долгие годы честно не знаю ответа.
— Валь, а хочешь на Волгу в августе? Помнишь, как тогда… — вдруг предлагает Виктор за ужином, его голос дрожит, неуверен.
Я поднимаю взгляд — в глазах что-то светлое, настоящее. Раньше бы бросилась хлопотать, быстро собирать вещи, забросить своё, лишь бы ему было хорошо, а теперь — задумываюсь.
— Давай попробуем. Но так, чтобы было и мне по душе. Не как всегда, слышишь?
Он только кивает.
В этот момент я осознаю: не обязательно быть крепкой стеной, за которой кто-то прячется. Иногда лучше стать открытым окном — чтобы впустить свежий ветер, новые привычки, пусть даже непривычно чесались под кожей страхи перемен.
Ночью, когда уже почти всё стихло, Виктор тихо подходит, садится у изножья моей кровати.
— Прости, если когда-то… ну, ты понимаешь…
Голос сдавлен. Я не отвечаю сразу, только накрываю его ладонь своей:
— Неважно уже… всё хорошо. Теперь хорошо.
И впервые за долгое время я сплю крепко, без тревоги, будто бы кто-то наконец снял с меня старое тяжёлое одеяло чужих ожиданий.
Часть 5 (Развязка)
Утро пахло тёплым молоком и чуть горелыми тостами: Виктор возился на кухне, напевая что-то едва слышно, таким тонюсеньким голоском, каким поют только когда никто не слышит. Я лежала в постели и слушала этот новый для нас ритм — без приспешных забот, без гонки за идеалом, без вечной настороженности, что не оправдаю чьих-то ожиданий.
Когда мы сидели за завтраком, солнце тянуло полосы по скатерти, и я вдруг увидела — руки мужа стали трогательно дряблыми, а морщины у глаз сделали его каким-то особенно родным.
— Вот ведь дела, — хмыкнула я, — прожили вместе сорок лет — и как будто по-новому знакомимся.
— Да, — медленно кивает Виктор. — Я вот только сейчас, пожалуй, научился тебя слушать…
И мы оба смеёмся, не убегая взглядом, не замыкаясь в себе.
Я всё чаще ловлю себя на том, что не заглядываю наперёд с тревогой. Просто живу — один день за другим: с прогулкой в парке, тёплым хлебом в пакете, смешной болтовнёй с внучкой, тихим вечерним чаем под одеяло. Иногда позволяю себе ничего не делать — просто смотреть в окно, слушать птиц и… тосковать. Лёгкая грусть не давит, как прежде, а греет, будто шерстяной платок, напоминая: я умею быть и грустной, и счастливой.
В августе мы действительно едем на Волгу. Уже совсем без суеты — с парой платьев, книгой для вечерних посиделок, банка варенья для чая. Бегущие огоньки по воде напоминают мне о юности, о том, что счастье не громкое и не победное — оно тихое, полупрозрачное, как сумерки на реке.
Однажды вечером мы сидим на пристани, уткнувшись плечами друг в друга, и я вдруг понимаю, что поверить в себя — это не победить кого-то, а принять себя целиком. Со своими страхами, надеждами, старыми привычками, с неумением всё объяснить или открыть сердце вовремя.
— Спасибо, что потерпел меня, — подмигиваю Виктору.
— А ты меня…
И так хорошо внутри, что хочется просто быть — здесь и сейчас.
Вот так и живём. Не идеально, но по-настоящему. Иногда я думаю: если бы можно было вернуться назад, я ничего не стала бы менять. Каждая ошибка, каждая робкая попытка выбрать себя — теперь часть моего большого, сложного, запутанного, но любимого «я».
