«Андрей, открывай, я вещи привезла, — в дверь постучали нагло, по-хозяйски. На пороге стояла Катерина — в облаке дорогого парфюма, с тем самым чемоданом, который я сам помогал ей грузить в машину лучшего друга два года назад».
— Ну чего застыл, как памятник? — Катя втиснулась в прихожую, едва не отдавив мне ногу.
— Бери чемодан, таксист на обочине бросил, я чуть пуп не надорвала, пока до двери тащила. И переноску с Муркой не забудь! Всю дорогу орала, бестолочь, сил нет. Чайник ставь, я проголодалась.
Я смотрел на её холёное лицо, на дорогую шубку, и внутри всё сжалось. Два года назад в этой самой прихожей мой лучший друг Витька грузил её баулы в свою машину. А я стоял у окна, сжимая в руке ключи от нашей общей ипотечной двушки. Внутри всё клокотало от невыносимой боли: как можно вот так, в один день, превратить человека в ничто? Я смотрел на Катин затылок в окне машины и вспоминал, как она шептала мне ночами, что я — её стена и опора. Оказалось, стена была картонной, и она её просто проломила, уходя к Витьке. Двойное предательство жгло сильнее кислоты: лучший друг и любимая женщина вырвали у меня из груди веру в людей и уехали, весело обсуждая, куда пойдут ужинать. Я остался стоять в пустом коридоре, чувствуя себя пустым местом, ошибкой, которую наконец-то исправили.
Катя швырнула переноску на пол и рывком открыла дверцу. Из темноты тут же высунулась перепуганная мордочка Мурки, кошка мелко дрожала и не решалась выйти на грязный линолеум прихожей. — Забирай свою скотину! — Катя подтолкнула ко мне коробку. — Два года её кормила, только деньги на ветер. Иди на кухню, Мурка, и чтоб я тебя не видела, пока мы тут дела решаем. — Кошка для неё была просто вещью, которую она вернула за ненадобностью.
— А Витя где? — выдавил я из себя.
— Витя оказался подлецом, — бросила она, брезгливо отодвигая мою заваренную лапшу на столе.
— А ты, я вижу, всё так же в нищете киснешь? И не надейся, что я по твоим щам соскучилась, — Катя усмехнулась, оглядывая прихожую.
— Квартира в браке куплена, а значит, половина здесь — моя по закону. Я приехала свое забирать. Поживу в маленькой комнате, пока ты кредит оформляешь, чтобы мою долю выкупать. Мне в городе на первый взнос не хватает, так что шевелись, Андрюша.
Жизнь в маленьком городе — она как на ладони. Соседка моя, тетя Паша, женщина острая на язык, уже на следующее утро подкараулила меня у подъезда.
— Андрюш, неужто вернулась вертихвостка? — зашептала она, принеся с собой дух свежих беляшей.
— Видала я её в окно. Идёт — хвост веером, губы уточкой, а глаза-то злые, колючие, как репей в поле. Ты, милок, не плошай. Она ведь как плесень: пустишь — всё нутро выест.
Я только вздохнул. Катерина за неделю превратила мою тихую жизнь в ад. В раковине — горы грязной посуды, а по вечерам она могла до ночи трещать по видеосвязи, не обращая внимания на мои просьбы быть потише, а утром выдавала с усмешкой: «Ой, Андрюш, ну и вид у тебя… Помятый, уставший. Зарплату-то хоть индексируют или ты в своих инженерах чисто за идею мучаешься?»
Конфликт обострился, когда Катя привела «оценщика». Сухопарый парень в дешевом костюме брезгливо осматривал углы.
— Ну, тут ремонт старый, — вещал он, — но район хороший. Миллиона четыре выставить можно. Ваша доля, Екатерина Сергеевна, два.
— Слышал? — Катя победно посмотрела на меня.
— Короче, Андрей, тянуть я не буду, — она поджала губы.
— Либо ты находишь деньги и переоформляешь ипотеку на себя, выплатив мне компенсацию, либо я через суд требую продажи объекта для погашения долга. Банку всё равно, кто платит, им лишь бы деньги вернуть. Мы оба на улице окажемся, но я-то к матери уеду, а ты куда? Так что ищи два миллиона, Андрюша.
— Ты хоть понимаешь, что несешь? — я усмехнулся ей в лицо.
— Квартира в залоге. Если мы её сейчас «продавать» начнем, банк заберет своё, а нам с тобой останется только по паре пустых коробок из-под обуви. Ты за два года ни рубля в ипотеку не вложила, зато прав качаешь, будто сама её построила.
— А это ты в суде доказывать будешь! — отрезала она. — По закону всё пополам.
Она начала меня выживать хитро: сама устраивала дебош, била посуду, а потом вызывала наряд, мол, «муж-тиран набрасывается». Полиция приезжала, видела её заплаканные глаза и меня — злого и измотанного. Участковый косо смотрел, а она за его спиной мне язык показывала. Дошло до того, что я боялся с работы возвращаться, зная, что на пороге меня ждет очередной спектакль и угрозы реального срока. На все вопросы один ответ: «Я здесь прописана, и жизнь тебе устрою такую, что сам в петлю полезешь».
Кульминация случилась в пятницу. Я возвращался со смены, когда увидел у дома пожарную машину. Сердце упало. Из окон нашей квартиры валил густой черный дым.
У подъезда металась Катерина — в куртке, наброшенной прямо на ночную сорочку, растрепанная и бледная.
— В тумбочку лезьте, в спальню! — Катька визжала так, что уши закладывало, вцепляясь в рукав пожарного.
— Там золото, бриллианты мои и конверт с деньгами! Быстрее, чего вы стоите, как истуканы? Мне плевать на квартиру, вы добро моё спасайте!
О Мурку, что за ней хвостиком два года по съемным квартирам моталась, ни слова не сорвалось. Для Кати живая душа — что табурет: место занимает, а ценности никакой. Про шкатулку свою визжала, а про ту, кто её по вечерам успокаивала, и не вспомнила. Кошка для неё была обузой, а я — досадной помехой на пути к её миллионам.
И тут из подъезда выбежала тетя Паша, вся в саже, кашляя и задыхаясь. В руках она держала… мой старый кулон с фотографией матери и папку с бумагами.
— Держи, сынок, — тетя Паша протянула мне почерневшую папку.
— Я как почуяла гарью, в дверь к вам забарабанила — открыто было. Катька-то твоя в панике мимо меня пронеслась, а я в коридор заглянула. Вижу — кулон твой золотой на гвоздике качается, память о матери, и папка с бумагами рядом. Сгребла в охапку и бежать, дышать уже нечем было!
Пока Катька орала и висла на руках у старшего расчета, а все остальные отвлеклись на её вопли про золото, я, не помня себя, юркнул за спины. Пожарные как раз разматывали рукав, и в этой суматохе я проскочил в подъезд. В дыму, на ощупь, нашел нашу старую кошку Мурку, которая забилась под ванну. Вынес её, обгоревшую, прижал к куртке.
Катерина даже не подошла. Она стояла в стороне, разглядывая свои почерневшие от копоти руки и рыдая над испорченным маникюром и обгоревшей кромкой куртки. Вся её «красивая жизнь» превратилась в пепел, и только это её по-настоящему волновало.
Через три дня экспертиза показала: Катя бросила включенный стайлер прямо на край дивана — кто-то ей позвонил, она и отвлеклась на сплетни. Раскаленная керамика проплавила обивку, а дальше огонь по шторам дополз до потолка. Я стоял на пепелище, когда ко мне заглянул адвокат, мой старый школьный приятель Серега.
— Знаешь, Андрюха, я тут прикинул… — Серега вывел цифры на калькуляторе. — Она виновата в пожаре, это акт инспектора подтверждает. Ущерб квартире и технике такой, что он полностью перекрывает стоимость её «виртуальной» доли. Плюс ты два года ипотеку один платил, пока она в бегах была. В суде мы предъявим все квитанции. Она пришла за миллионами, а уйдет с судебным листом на руках — еще и тебе должна останется за ремонт.
В этот момент в комнату вошла Катерина. Она уже отошла от шока, подкрасила губы и снова была готова к бою.
— Надумал, Андрей? — Катя брезгливо стряхнула гарь с уцелевшего стула.
— Мне риелтор звонит каждый день, вариант в новостройке уходит. Выплачивай мне долю, я аванс внесу и забуду про этот твой клоповник как про страшный сон.
Я молча протянул ей выписку.
— Что это? — она нахмурилась.
— Это твой билет в один конец, Катя. Мы подаем иск о взыскании убытков за пожар и перерасчете долей. Ты два года ни копейки не внесла, зато спалила тут всё. Ущерб превышает твою часть квартиры.
Она побледнела. Красота её вмиг куда-то исчезла, осталась только злоба и страх.
— Ты не посмеешь… Мы же родные люди…
— Были родными, — отрезал я.
— Пока ты человека в себе не потеряла. Собирай то, что уцелело, и уходи. Чтобы к вечеру духу твоего здесь не было.
Развязка была тихой. Катерина уехала к матери в деревню. Витька-то её выставил еще за неделю до её «триумфального» возвращения, как только она ему надоела со своими запросами. Вот она и примчалась права качать, потому что идти больше было некуда.
Суд пересмотрел наши доли с учетом того, что я два года платил один, и ущерба от пожара. В итоге её законные «квадраты» съежились до нуля и перешли в мою собственность в счет компенсации. Теперь в документах из Росреестра значится только одно имя — моё.
А я… я сделал ремонт. Светлый, простой. Тетя Паша теперь часто заходит на чай, приносит пироги. Говорит: «Душа, Андрюша, она как родник. Если чистая — никакая грязь не замутит».
Иногда вечером я невольно тру шрам на предплечье — это я за кошкой полез, а на руку пластик с потолка капнул. Тянет кожу, зараза, к дождю. Гляжу в зеркало и усмехаюсь: а ведь Катька, когда я из дыма вывалился, первым делом не про меня спросила, а про золото свое в комоде. Кричала, что я дурак, шкатулку не схватил.
Тетя Паша правильно сказала: гарь-то выветрится, а гниль человеческая — никогда. Я два года ипотеку тянул, во всем себе отказывал, пока она с Витькой по ресторанам хвостом крутила, а потом она еще и заявилась «свое» забирать. Думала, я так и останусь терпилой, на которого можно все долги свесить. Но огонь всё на места расставил. Теперь у меня в документах только моё имя, в доме — тишина, а на коленях — Мурка со шрамом на ухе. А Катька пусть дальше бегает по Витькам да по судам, пока не поймет, что на чужом горбу в рай не въедешь. Жизнь меня этим шрамом пометила, чтоб я больше на крашеных кукол не заглядывался. Живем, Мурка, прорвемся..
Мораль проста: не стоит путать временное ослепление страстью с настоящей верностью, а дом — это не стены, а люди, которые не предадут в беде.
А как бы вы поступили на месте героя: дали бы бывшей второй шанс или сразу указали на дверь?
P.S. Прошло еще три года. Недавно на сотовый прилетел звонок с незнакомого номера. Катя. Голос тихий, без прежней спеси. Оказалось, осела она в соседнем регионе, вышла замуж за простого работягу, дочку родила. Плакала в трубку, прощения просила за ту гарь, что в моей жизни устроила. Говорит: «Только когда своего ребенка к сердцу прижала, поняла, какой тварью была». Я зла не держу, злато-серебро — дело наживное, главное, что человек в ней все-таки проснулся. Бог простит, и я простил.
