Эльвира Семёновна Латышева работала в бухгалтерии уже двадцать пять лет и считала, что за это время видела всё: и пьяных кассиров, и недостачи, и женатых начальников, которые дарили секретаршам золотые кулоны за отчётность. Но вот с этим новым поколением было сложно: наглые, свободные, и вечно у них какие-то «отношения без обязательств».
Когда к ним на работу устроилась Милана, молоденькая, яркая, в обтягивающих юбках и с длинными ногтями, Эльвира Семёновна сразу поняла: не бухгалтер, а беда в чистом виде.
Она ещё тогда сказала своему сыну Косте:
— Только не вздумай смотреть в её сторону. Таких девок я насквозь вижу.
Костя отмахнулся, как обычно:
— Мам, ну что ты, я взрослый уже.
С тех пор прошло всего полгода. И вот новость.
Рабочий день подходил к концу. Эльвира Семёновна, как всегда, прошлась по отделу: проверила отчёты, сделала замечания, подытожила день. Но вдруг заметила: стул Миланы пуст.
— Где эта фифа? — строго спросила она, глядя на коллег.
Марина, старшая бухгалтер, осторожно ответила:
— Так она… в больницу поехала. Голова закружилась, говорит, тошнит.
Эльвиру Семёновну будто током ударило.
— Что?! — она прижала ладонь к груди. — Тошнит, значит?
Перед глазами пронеслось: как Костя недавно стал задумчивым, как что-то прячет в телефоне, как не приходил домой ночевать. Сердце екнуло: неужели?..
— Господи, доигрался мой сын, — прошептала она. — Я же предупреждала!
Коллеги переглянулись, не зная, что сказать. Эльвира Семёновна собрала бумаги, сунула в сумку и решительно сказала:
— Всё, на сегодня хватит. Завтра с утра я всё узнаю.
Она шла домой, сжимая губы в тонкую линию. Осенний ветер трепал пальто, но ей было не до холода.
В голове крутилась только одна мысль: если Милана беременна — конец. Костя загубит себе жизнь, а я на старости лет буду нянчить ребёнка этой фифы…
На следующее утро Эльвира Семёновна проснулась раньше обычного, едва рассвело. Всё утро крутилась вокруг телефона, то набирала номер сына, то бросала вызов. Хотела сначала поговорить спокойно, но чем дольше ждала, тем сильнее внутри нарастала тревога, перемешанная со злостью.
— Нет, — наконец сказала она самой себе, — лучше я всё узнаю лично.
Она взяла такси и поехала в больницу. По дороге представляла, как будет выглядеть этот разговор: Милана лежит на койке, с виноватым лицом, а она, Эльвира Семёновна, строгим голосом говорит:
— Девушка, вы хоть понимаете, что натворили?
На деле всё оказалось иначе.
Милана сидела в коридоре, уже после приёма у врача, бледная, но живая, с бутылкой воды в руках. Увидев Эльвиру Семёновну, вздрогнула.
— Эльвира Семёновна?.. А вы как узнали, что я здесь?
— Неважно, — холодно сказала та. — Главное, что я вовремя. И что это у нас?
Милана замялась, взгляд метнулся в сторону.
— Да ничего… Просто переутомление. Давление, нервы.
— Тошнило ведь? — прищурилась Эльвира Семёновна.
— Ну… бывает.
— Ага, бывает. — Женщина сложила руки на груди. — Я вот двадцать лет в бухгалтерии, у меня тошнота только от отчётности и налоговой. Так что не юлите. Лучше сразу скажите: от моего сына?
Милана побледнела, но через мгновение неожиданно улыбнулась с какой-то обречённой мягкостью.
— От вашего сына. Только… не то, о чём вы думаете.
Эльвира Семёновна нахмурилась.
— Мы с Костей… — начала Милана. — Мы вместе, да. Но я не беременна. Просто плохо стало, честно. Я не пила, не гуляла, просто перегрелась, давление прыгнуло.
— А тошнило от жары, значит, — язвительно бросила Эльвира. — Ну-ну.
— Я не хотела, чтобы вы думали плохо, — сказала Милана тихо. — Просто… Костя хороший. Очень. Он не виноват.
Эльвира Семёновна уже хотела отмахнуться, но в этот момент в коридоре появился Костя.
— Мам? — удивился он. — Ты что здесь делаешь?
— А ты как думаешь? — вспыхнула она. — Проверяю, до чего ты докатился.
Он вздохнул и сел рядом с Миланой.
— Мам, не начинай, ладно? Милана действительно плохо себя чувствовала, я просто хотел помочь.
— Ты хотел помочь, а я теперь чуть инфаркт не схватила! — повысила голос мать. — Мне же сказали: «в больнице, тошнит»! Что я должна была подумать?
— Ну да, конечно, — усмехнулся Костя. — Самое страшное, что может случиться в жизни, это если я вдруг женюсь без твоего разрешения.
Эльвира Семёновна вспыхнула, но ответить не успела, подошёл врач.
— Милана Сергеевна, анализы в порядке. Просто усталость. Пропейте витамины. И больше отдыхайте.
Эльвира опустила глаза. На секунду ей стало неловко. Врач-то ведь не будет лгать.
Они втроём вышли на улицу. Милана попрощалась и пошла к остановке, а Эльвира осталась стоять с сыном.
— Мам, — сказал Костя мягко, — ты бы хоть раз попробовала просто поверить, что я взрослый.
Она посмотрела на него, на его уставшее лицо, на глаза, в которых уже не мальчишка, а мужчина.
И вдруг почувствовала не злость, не раздражение, а тревогу за сына, за его жизнь. За то, что, может, она правда уже не всё понимает.
Но язык не повернулся сказать это.
— Взрослый, говоришь? — сухо произнесла она. — Вот и докажи. —И ушла, не попрощавшись.
Прошло две недели. Казалось бы, всё должно было улечься: Милана вышла на работу, Костя с матерью общались спокойно, даже шутили по телефону. Но Эльвира Семёновна чувствовала: под этим спокойствием что-то шевелится. Как будто буря притворилась безветрием.
И буря, конечно, настала.
В один из вечеров Костя позвонил:
— Мам, я хочу, чтобы ты нас пригласила в гости. Меня и Милану.
— Зачем? — мгновенно насторожилась она.
— Просто. Мы же семья. И ты должна её нормально узнать.
— Семья? — переспросила Эльвира Семёновна, у которой чашка в руке дрогнула. — Это что же, ты жениться собрался?
— Собрался, — спокойно сказал Костя. — Я люблю её.
Эльвира Семёновна выдохнула коротко, сдавленно.
— Ну, раз любишь, — сказала она после паузы, — приходи. Только предупреждаю: сюсюкаться не буду.
— Я и не прошу, — ответил он. — Просто будь собой.
Она готовилась к этому ужину, как к экзамену. Всё вымыто, стол накрыт, даже пирог испекла, хотя кулинарией не занималась уже лет десять. И всё же руки дрожали, когда она расставляла тарелки.
Звонок в дверь заставил сердце подпрыгнуть.
Милана вошла первой, в светлом платье, скромно, без лишнего блеска. В руках букет не пышный, но со вкусом.
— Здравствуйте, Эльвира Семёновна, — сказала она мягко.
— Здравствуй, — ответила та холодно. — Проходи.
Костя снял пальто, обнял мать.
— Мам, спасибо, что согласилась.
— Садитесь уж, — коротко кивнула она.
Первые десять минут прошли на удивление спокойно. Разговор о погоде, о работе, о ценах на продукты. Но Эльвира чувствовала: ей всё труднее сдерживаться. Милана говорила вежливо, старалась понравиться, но именно это и раздражало. Ласковая, тихая, скромная… ага, видела я таких. Потом хвостом обовьёт и не отпустит.
И тут Милана произнесла:
— Я, кстати, благодарна вам. Костя говорил, что вы его одна воспитывали. Это требует большого уважения.
Эльвира усмехнулась:
— Уважения, да. А вот благодарности я не слышала. От него точно.
Костя вздохнул:
— Мам…
— Что, мам? — вспыхнула она. — Ты хочешь, чтобы я радовалась? Чтобы плясала от счастья, что ты выбрал себе девчонку, с которой я должна делить тебя?
Милана опустила глаза.
— Я не хочу вас ни с кем делить. Я просто хочу быть рядом с Костей.
— Конечно, — отрезала Эльвира. — Все вы так начинаете. А потом квартира, ремонт, дети, кредиты… И кто потом крайний? Мать!
Костя резко поднялся.
— Всё, хватит. Мам, я тебя люблю, но если ты будешь так разговаривать с Миланой, мы просто уйдём.
— Уходи! — почти выкрикнула она. — Уходи, раз я тебе чужая стала!
Милана тихо взяла его за руку:
— Пойдём, Кость. Не надо ссор.
Они ушли. Дверь хлопнула.
Эльвира Семёновна стояла посреди кухни, глядя на пирог, который никто не попробовал.
Слёзы подступили к глазам, но она их отогнала.
— Пусть. Пусть живут, как знают, — прошептала она. — Только бы не пожалел потом.
Прошла неделя после того ужина. Эльвира Семёновна жила, как в тумане: на работу — молча, домой — как в пустую клетку. Телевизор не включала, телефон не брала. Костя не звонил. Ну и пусть, думала она, сам выбрал, сам и живи. Но, как только представляла сына с другой женщиной, сердце болезненно сжималось, будто из него вырвали кусок.
В один из вечеров позвонила соседка.
— Эльвира, а я твоего-то видела сегодня! С женой, в загсе.
— В загсе? — переспросила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ага! Такая стройная, в белом платье. Твоя невестка, наверное. Милана, да?
Эльвира поблагодарила и, положив трубку, села. Руки дрожали.
— Значит, невестка… — тихо произнесла она. — Без моего благословения, без родни, сами по себе…
Гордость кипела в ней, но где-то глубоко внутри шевельнулось что-то другое: пустота. Он женился, а я не рядом. Не увидела, как сын сказал «да».
Ночью не спала. Ходила по квартире, вспоминала, как держала Костю на руках, как учила писать, как ждала у окна, когда он вернётся со школы.
А теперь он ждёт другую. И звонит не мне, а ей.
Наутро, собравшись, пошла на работу. Но в отделе ждали новости.
— Эльвира Семёновна, а вы знаете? Милана сегодня не выйдет. Её в больницу увезли.
— Как в больницу? — голос сорвался.
— Говорят, упала в обморок дома. Беременная вроде бы…
Эльвира побледнела. Ни слова не сказав, взяла сумку и выбежала на улицу.
В приёмном покое она увидела Милану на каталке. Та лежала, бледная, глаза закрыты. Возле стоял Костя, растерянный и измученный.
— Мам… — только и смог он сказать. — Я хотел тебе рассказать, но всё так быстро…
Она подошла к нему и не стала ругаться. Просто коснулась его плеча.
— Что врачи говорят?
— Всё обошлось, — ответил он. — Перенервничала, давление упало. Ребёнок в порядке.
Эльвира Семёновна сжала губы, сдерживая дрожь. Подошла к Милане, взяла её за руку.
— Простите меня, девочка, — сказала тихо. — Я много лишнего наговорила. Просто я дура старая… боялась, что потеряю сына.
Милана открыла глаза, улыбнулась едва заметно.
— Вы его не потеряли, Эльвира Семёновна. Я не отбираю, я наоборот, хочу, чтобы мы все были семьёй.
Эти слова пробили лёд в сердце женщины. Она села рядом и почувствовала покой.
Прошло несколько месяцев. Эльвира часто заходила к молодым, то суп принесёт, то пелёнки погладит. Милана родила мальчика, и когда Костя протянул его матери, Эльвира не смогла сдержать слёз.
— Мам, — сказал он тихо, — знакомься. Это твой внук, Артём.
Она прижала малыша к себе, вдохнула запах молока и тепла.
— Здравствуй, Артёмушка… — прошептала она. — Прости, что твоя бабушка такая упрямая. Больше не буду.
Милана улыбнулась.
— Видите, как всё хорошо закончилось?
Эльвира Семёновна посмотрела на них обоих, сына и его жену, и вдруг поняла: жизнь не рухнула. Просто началась другая, в которой место есть не только принципам, но и любви.
