Карина смотрела в зеркало ванной комнаты и не узнавала себя: в сорок три она чувствовала себя на все пятьдесят. Под глазами залегли тени. В уголках губ застыла горькая складка. Она провела пальцами по щеке — кожа казалась чужой, будто за эти годы она превратилась в кого-то другого. За окном моросил весенний дождь.
— Кого я обманываю? — прошептала она своему отражению.
Телефон завибрировал на полке. На экране горело: «Мама». Карина замерла. Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще.
Она взяла трубку после пятого звонка.
— Кариша, наконец-то! — голос Тамары Петровны звенел от напряжения. — Ты что, умерла там? Две недели молчишь!
— Здравствуй, мама. Я работала.
— Работала? — мать усмехнулась. — А я тут в больнице лежала, между прочим. Давление подскочило. Соседка «скорую» вызывала.
Карина закрыла глаза. Вот оно. Снова.
— Почему ты мне не позвонила?
— А кому звонить? У меня дочь занятая. Ей некогда с матерью разговаривать.
— Мам, я приехала бы. Ты просто скажи.
— Приехала бы? — голос Тамары Петровны стал визгливым. — Когда это ты ко мне приезжала в последний раз? На Новый год? А уже апрель!
Карина прислонилась к стене. Разговор заходил на привычный круг.
— Мама, я была у тебя в марте. Мы пили чай, ты жаловалась на соседей.
— Ах, значит, я жаловалась? — в голосе матери появились слезливые нотки. — Тебе, значит, скучно со мной? Я для тебя обуза?
— Я не это сказала.
— Ты всегда так, Карина. Сделаешь вид, что заботишься, а потом покажешь свое истинное лицо.
Она почувствовала, как внутри поднимается давно знакомая волна. Гнев смешивался с тошнотой.
— А какое у меня истинное лицо, мама?
— Ты равнодушная! — выпалила Тамара Петровна, — ты всегда была равнодушной. Даже в детстве. Помнишь, когда я болела, тебе было все равно?
Карина замерла. В детстве? Ей было семь, когда мать слегла с воспалением легких. Маленькая Карина не отходила от кровати. Приносила воду. Читала вслух. А потом получила подзатыльник за то, что не так поставила градусник.
— Помню, мама, — тихо сказала она. — Я все помню.
— И что ты помнишь? — мать перешла в наступление.
— Как ты сказала мне в пятнадцать лет, что я ничего не добьюсь. Как выгнала из дома в восемнадцать, потому что я не поступила в тот институт, который выбрала ты.
Тишина в трубке стала тяжелой.
— Ты сама ушла, — глухо сказала Тамара Петровна.
— Потому что ты сказала: «Убирайся, раз такая неблагодарная». Я три дня ночевала у подруги. Ты ни разу не позвонила.
— А ты? Ты могла первая позвонить!
Карина горько усмехнулась. Ей было восемнадцать. Ее выставили за дверь с одним рюкзаком. А она должна была звонить первой?
— Мама, я пришла через три дня. Ты открыла дверь и сказала: «Я знала, что ты вернешься. Куда ты денешься?»
Тамара Петровна молчала. Карина слышала только ее прерывистое дыхание.
— Знаешь, что я поняла в тот момент? — продолжила она. — Что ты ждала моего возвращения. Ты хотела, чтобы я сдалась. Чтобы поняла: без тебя я никто.
— Прекрати! — голос матери дрогнул. — Ты выдумываешь! Я тебя люблю!
— А когда ты сказала моему первому мужу, что я не смогу иметь детей? Ты ведь знала, что это ложь. Ты разрушила мой брак. У меня нет детей, мама. И это на твоей совести.
— Я хотела как лучше!
— Или когда ты звонила моему начальнику и говорила, что я в депрессии, чтобы меня уволили? Чтобы я вернулась к тебе?
— Ты сама не справлялась! — закричала Тамара Петровна. — Я спасала тебя!
— От чего? От моей собственной жизни?
Она вытерла щеку. Слезы текли сами. Она не плакала уже давно. Наверное, года три.
— Я вышла замуж во второй раз, — продолжила она. — Ты сказала на свадьбе тост: «Надеюсь, этот хотя бы не сбежит через год».
— Это была шутка!
— Он сбежал через полгода. Ты сказала: «Я же предупреждала». Ты была счастлива, мама. Ты улыбалась.
— Это неправда! — закричала Тамара Петровна. — Как ты можешь так говорить с матерью? Я тебя родила! Я ночей не спала!
— И ты мне об этом напоминала каждый день.
Карина села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене.
— Я не хочу больше, мама. Не хочу этого разговора. Не хочу чувствовать себя виноватой за то, что живу своей жизнью.
— Что ты хочешь сказать? — в голосе матери появились тихие и опасные нотки.
— Я не буду больше твоей дочерью. Не так, как ты хочешь.
— Ах вот как! — закричала Тамара Петровна. — Отрекаешься? После всего, что я для тебя сделала?
— Что ты для меня сделала? — Карина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Ты сделала меня своей тенью, своей собственностью. Я боялась тебя с детства. Ты кричала на меня. Ты била меня.
— Не было этого!
— Было, мама. И ты это знаешь.
На другом конце провода раздались всхлипы. Она слышала, как мать плачет. Раньше эти слезы заставили бы ее сдаться. Сейчас — нет.
— Я не отрекаюсь от тебя, — сказала Карина. — Но я больше не позволю тебе управлять мной.
— Ты меня бросаешь!
— Я отпускаю тебя. И себя тоже.
— Что это значит? — закричала Тамара Петровна. — Ты не будешь приезжать? Не будешь звонить?
— Буду. Но когда я сама этого захочу. Не когда ты прикажешь. Не когда ты начнешь шантажировать меня здоровьем.
— Я не шантажирую!
— Давление подскочило? Скорая? — Карина помолчала. — Я позвоню в больницу завтра и всё узнаю. Если правда — приеду. Но если ты снова придумала…
Она не договорила. Тишина в трубке стала красноречивее любых слов.
— Ты мне не веришь? — голос матери стал совсем тихим.
— Нет, мама. Не верю. Уже не верю.
Карина услышала, как мать тяжело выдохнула. Потом снова всхлипнула.
— Я старая. Я одна. А ты меня бросаешь.
— Тебе всего шестьдесят три, мама. Ты активная женщина. У тебя есть подруги. И ты прекрасно справляешься без меня — всегда справлялась, когда хотела.
— Ты все переворачиваешь!
— Я говорю правду. И если ты не можешь ее принять — это твоя проблема.
— Ты чудовище! — закричала Тамара Петровна. — Я родила чудовище!
Карина закрыла глаза. Слова матери больше не ранили. Они стекали по ней, как вода по стеклу.
— Возможно, мама. Возможно, ты права. Но это чудовище больше не будет бояться.
— Что ты сделаешь? — в голосе матери появился испуг. — Ты вычеркнешь меня? Даже на похороны не приедешь?
— Приеду. Если ты действительно умрешь. Но я больше не буду каждый день ждать звонка и гадать: правда или очередная ложь.
— Как ты можешь! — зарыдала Тамара Петровна.
— Я могу, мама. Потому что я хочу жить. По-настоящему. Без чувства вины. Без страха. Без твоих упреков.
Она встала. Подошла к окну. За стеклом всё так же моросил дождь.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Но я больше не буду твоей дочерью-заложницей.
— Ты еще вернешься, — вдруг спокойно сказала мать. — Ты всегда возвращалась.
— В этот раз — нет.
— Посмотрим, — голос Тамары Петровны стал ледяным. — Посмотрим, как ты без меня.
— Я без тебя уже двадцать пять лет, мама. Я просто не понимала этого.
Карина нажала отбой.
Секунду смотрела на экран. Ждала, что мать перезвонит. Телефон молчал.
Она прошла в комнату и открыла балконную дверь. Вдохнула влажный весенний воздух — дождь пахнул свежестью. Где-то вдалеке кричали птицы.
Карина улыбнулась. Впервые за много лет улыбка не была вымученной. Внутри зияла пустота. Но она не пугала. Раньше это место занимал страх. Теперь оно освободилось.
Мобильный снова завибрировал. Она посмотрела на экран: «Мама».
Карина сбросила вызов.
Дождь прекращался. Сквозь тучи пробивался луч солнца.
«Иногда, чтобы перестать быть заложницей, нужно сказать «нет» тому, кого любишь», — подумала она.
И впервые за долгое время почувствовала себя живой.
