Тишина после этих слов повисла густая и звенящая, как осколки фарфора на паркете. Бабушка Алевтина Петровна не шелохнулась в своём вольтеровском кресле, только пальцы, лежавшие на подлокотнике, резко сжались, будто вцепились в невидимые края пропасти. Вся её прямая, всегда такая непреклонная спина, на мгновение ссутулилась. Катя стояла напротив, не опуская глаз. Дышала тяжело, грудью, чувствуя, как адреналин колотится в висках. Она ждала крика, упрёков, слёз. Всего, чего угодно, только не этой ледяной тишины.
— Я разбила вашу вазу нарочно, — повторила она, уже тише, но чётче, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвоздь в крышку гроба, где лежали их «нормальные» отношения. — Ту самую, синюю с золотыми драконами. Ту, которую вы любили больше, чем меня.
Алевтина Петровна медленно подняла на неё взгляд. Глаза, обычно такие острые и всевидящие, сейчас были пустыми, выцветшими, будто в них погасли все лампочки.
— Зачем? — спросила она ровно, без интонации. Всего одно слово.
И это «зачем» прозвучало громче любого крика. В нём была вся история их жизни за последние пять лет. История, которую Катя сейчас, наконец, решилась рассказать с самого начала. Не для оправдания. Для освобождения.
Пять лет назад в этой самой гостиной пахло не пылью и лекарствами, а пирогами и ёлкой. Кате было двадцать три, она только вернулась из Питера с дипломом дизайнера и головой, полной планов. Её мама, Ольга, бабушкина дочь, суетилась на кухне. А Алевтина Петровна, тогда ещё просто баба Лёля, сияла, принимая гостинцы.
— Внучка моя умница, столичную вышку получила! — хвасталась она соседке по телефону. — Теперь в нашей фирме главным художником будет!
«Фирма» — это был небольшой семейный магазин по продаже текстиля, который держала Алевтина Петровна. Твёрдой рукой и железной бухгалтерией. Катя мечтала о собственной студии, о фрилансе, но бабушка отмахнулась.
— Какая студия? Ерунда. Здесь дело налажено, клиентура есть. Будешь каталоги делать, витрины оформлять. И дома, под присмотром.
Ольга лишь вздыхала, глядя в тарелку.
— Мама, может, дать ей попробовать самой…
— Сама она нахлебается этого своего «фриланса». Здесь надёжно. И зарплату хорошую получит. Лучше, чем по чужим конторам мыкаться.
Но Катя тогда ещё верила, что можно договориться, что можно совместить. Она согласилась. Ненадолго. Пока встану на ноги.
Через год «ненадолго» превратилось в «навсегда». Бабушка дала ей деньги на первый взнос за маленькую квартирку. Щедрый, красивый жест. Катя плакала от счастья. А через неделю Алевтина Петровна, разглядывая её эскизы для нового каталога, бросила небрежно.
— Кстати, про кредит. Проценты сейчас дикие. Чтобы ты не переплачивала, я внесу за тебя всю сумму. А ты мне просто будешь тихо, без лишних бумаг, возвращать. Так выгоднее.
Катя онемела.
— Но как… без бумаг? Договор же нужен?
— Какой договор между родными? — удивилась бабушка. — Стыдно даже. Ты что, мне не доверяешь? Я тебе квартиру купила, по сути.
И Ольга, как всегда, зашептала, — «Не спорь, Катюш. Мама лучше знает. Она действительно помогает».
Так Катя стала не владелицей квартиры, а вечным должником без расписки. Бабушкин «помощник» в магазине с зарплатой, которую та же бабушка и назначала. «Надежда» на самостоятельную жизнь рассыпалась в прах. Бабушка была не просто родственником. Она была системой. Системой, которая медленно, но верно засасывала тебя в болото «ради твоего же блага».
Но приехала двоюродная сестра Ирина, дочки брата бабушки. Ира приехала погостить на месяц, а осталась навсегда. Весёлая, легкомысленная, она умела смешить Алевтину Петровну, приносила ей конфеты, которые та не ела, и говорила слащавые комплименты. И быстро стала любимицей.
— Ирочка у меня девушка с руками, — объявила как-то бабушка за ужином. — Шитьё, вязание. Нам в магазине такой человек нужен. Будешь закройщицей. Катя слишком творческая, ей это неинтересно.
Катя, которая по ночам шила на заказ платья, чтобы хоть как-то свести концы с концами со своей «выгодной» зарплаты, лишь стиснула зубы. Ира посмотрела на неё с жалостливым торжеством.
— Конечно, бабуль, я научусь! Ты на меня всегда можешь положиться.
Ира стала тем самым «катализатором», но не надежды, а полного краха. Она была зеркалом, в котором Катя видела себя со стороны — забитую, вечно недовольную, неблагодарную. Бабушка всё сравнивала. «Ира такая солнечная, а ты хмурая». «Ира заботится, а ты только свои рисунки». Система работала безупречно, стравливая, контролируя, обесценивая.
Все случилось прошлой зимой. Катя тайком от всех выиграла небольшой конкурс на дизайн бренда одежды. Приз был символический, но главное — предложение о сотрудничестве. Она принесла договор бабушке, решившись на разговор.
— Мне нужно будет меньше времени уделять магазину. Я буду работать с этой фирмой удалённо.
Алевтина Петровна, не глядя, положила бумагу в стол.
— Хорошо. Только не в ущерб нашему делу. И помни про долг за квартиру. Его ещё отдавать и отдавать.
А через месяц Ира «случайно» пролила чай на Катин графический планшет. Старый, купленный на первые студенческие деньги. Он сгорел. Нового купить было не на что. Сотрудничество сорвалось. Катя смотрела на чёрный экран и понимала — случайности закончились. Это война. И война нечестная.
Награда пришла в лице матери. Вернее, её отсутствия. Ольга, всегда бывшая тихим эхом бабушки, тяжело заболела. И в больнице, в полубреду, взяла Катю за руку.
— Уезжай. Уезжай от неё, дочка. Я всю жизнь боялась, и жизнь прошла. Она… она не злая. Она просто не умеет по-другому. Любить через владение. Она и меня так… Не повторяй меня.
Эти слова стали пропуском в реальность. Катя поняла, что проигрывает не потому, что слаба, а потому, что играет по чужим правилам. По правилам, где любовь измеряется подчинением, а помощь — пожизненной кабалой. Она начала тайком искать работу, копить каждую копейку с заказов, которые теперь прятала как государственную тайну.
А потом был сегодняшний вечер. Предновогодние посиделки. Бабушка раздавала указания, кто и что должен приготовить к празднику. Ира у её ног восхищённо ахала. И зашла речь о квартире.
— Я думаю, сказала Алевтина Петровна, поправляя кружевную салфетку под той самой синей вазой, что раз Ира теперь здесь живёт и вкладывается в дело, ей нужно своё жильё. Катя, ты же всё равно говорила, что хочешь переехать в центр, в студию. Мы с Ирой твою квартиру выкупим. По той цене, что была пять лет назад, конечно. Это справедливо.
В комнате стало тихо. Ольга, уже поправившаяся, но всё ещё серая, замерла. Ира потупила взгляд, делая вид, что ей неловко. А Катя посмотрела на вазу. На этот уродливый, вычурный, дорогущий фарфоровый символ бабушкиного мира. Мира, где всё имеет цену, а люди — стоимость. Где можно купить квартиру, купить преданность, купить любовь. И где её жизнь, её мечты, её пять лет были просто строчкой в расходной книге.
Она не думала. Она действовала. Резким, точным движением руки смахнула вазу с полки. Та замерцала в воздухе синевой и золотом и разбилась о паркет с сухим, звонким, очищающим треском.
— Зачем? — повторила Катя, отвечая на бабушкин вопрос. — Затем, бабуля, что это была не ваза. Это была тюрьма. В которой я сидела пять лет. За долг, которого у меня на самом деле нет, потому что нет расписки. За любовь, которую нужно было заслужить послушанием. Я разбила её, чтобы вы услышали этот звук. Звук конца.
Алевтина Петровна побледнела.
— Ты… ты неблагодарная! Я всё для тебя…
— Вы всё — для себя! — голос Кати впервые сорвался, но она взяла себя в руки. — Чтобы я была здесь. Удобной. Контролируемой. Вы купили мне жизнь, которая вам нравится. А мне — нет.
Она достала из кармана джинсов пачку стодолларовых купюр, аккуратно перевязанную банковской лентой. Положила на стол рядом с бабушкой.
— Это полная сумма за квартиру. По той цене, что была пять лет назад, как вы и любите. Всё по рыночным правилам. Расписку, что долг погашен, я жду до конца недели. Ключи от вашей квартиры я оставлю в прихожей. С Новым годом.
Она повернулась и пошла к выходу. Мама, Ольга, молча поднялась и пошла за ней. Это был самый красноречивый её поступок за всю жизнь.
— Оля! Куда ты?! — крикнула Алевтина Петровна, и в её голосе впервые прозвучал не гнев, а животный, первобытный страх. Страх пустоты.
Ольга на пороге обернулась.
— Я тоже, мама, устала бояться. Прости.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В гостиной остались двое — Алевтина Петровна в кресле, глядящая на осколки своего совершенного мира, и Ира, которая вдруг поняла, что её место у трона только что перестало существовать. Что трон превратился в обычное старое кресло.
Катя шла по морозной улице, и мама шла рядом, крепко держа её под руку. Они не говорили. Снег хрустел под ногами, праздничные гирлянды мигали в окнах. Катя вдруг поняла, что не чувствует ни злости, ни триумфа. Только огромную, всепоглощающую усталость и лёгкость, будто с плеч скинули бетонную плиту.
— Куда мы? — тихо спросила Ольга.
Катя остановилась, посмотрела на мамино лицо, на котором в связи с фонаря всё ещё читался испуг и решимость.
— Домой, — сказала она. — Теперь мы пойдём домой. Куда захотим.
И они пошли дальше, оставляя за спиной тишину разбитого фарфора, вступая в новый год, который был их. Не купленный в кредит, не подаренный с условием, а заработанный силой и правдой.
