Ночью я проснулась от того, что стиральная машинка гудит. Спросонья подумала — показалось. У нас «Индезит» пять лет, новый, тихий, но если включить отжим на максимум — слышно. Я посмотрела на телефон: без десяти три.
Лёша не спал. Его половина кровати пустая, одеяло откинуто.
Я встала, накинула халат, вышла в коридор. Свет на кухне горел. Лёша стоял у машинки, спиной ко мне, и перебирал бельё. Мои вещи. Мои кофты, мои джинсы, моя шёлковая блузка, которую я надевала раз в год на корпоративы, — всё это мокрое лежало в тазу. Он ждал, пока сольётся вода, и аккуратно расправлял кружево на воротнике.
У меня в груди похолодело. Я замерла в дверях.
— Лёш, ты чего? — голос осип.
Он обернулся. Лицо виноватое, глаза красные.
— Да не спится. Решил помочь. У тебя завтра встреча с нотариусом, ты хотела блузку надеть, а она в корзине лежала.
Мы живём с Лёшей восемь лет. Познакомились в магистратуре, он приехал из Саратова, я из Питера. Снимали комнату в коммуналке, потом однушку на окраине, потом родилась Алиса. Сейчас нам по тридцать. У него свой маленький бизнес — ремонт ноутбуков, я работаю в отделе кадров в сетевом магазине. Ипотека, кредит за машину, садик, взносы на школу.
Обычная жизнь. Усталость. Вечная экономия.
Свекровь живёт в Саратове, звонит по выходным. Мама приезжает раз в месяц, сидит с внучкой, вздыхает: «Хоть бы комнату отдельную ей». Алисе пять, у неё раскладушка в углу гостиной. Мы спим на диване.
Лёша хороший. Не пьёт, не бьёт, по дому помогает. Но в последние дни он сам не свой. Стал молчаливым, пропадает на балконе с сигаретой, хотя мы договаривались — бросим, когда ипотеку возьмём. Он бросил, полгода держался, а тут сорвался.
Я думала — работа. Клиенты достали, деньги не платят. А оказалось — другое.
Три недели назад приехала его мать, Тамара Петровна. Решила погостить «недельку» по дороге в санаторий. Неделька растянулась на две.
Я не жалуюсь. Она не свекровь из анекдотов — не лезет в кастрюли, не переставляет мои чашки. Но она смотрит. Молча, долго, оценивающе. Особенно на Алису.
— А что это ребёнок в углу спит? — спросила на третий день. — Ей же отдельная комната нужна.
— Мы работаем над этим, — ответил Лёша.
— Работаете, — вздохнула она. — У вас ипотека, у вас кредит, у вас вечно всё в работе. А ребёнок растёт.
Я промолчала. Налила чай.
На десятый день она завела разговор о даче. У них в Саратовской области участок, свекровь одна не тянет, просила Лёшу приехать летом, помочь с забором, с посадками. Он обещал подумать. Я сказала: «Конечно, съезди». А сама думала: отпуск, деньги на билеты, Алиса на мне.
Потом она уехала. А Лёша словно подменили.
Он перестал шутить. Ложился спать раньше меня, отворачивался к стене. Я спрашивала, что случилось, — молчал.
А в прошлую субботу пришла Оксана, моя сестра. Она старше на пять лет, замужем, живут в своей квартире, без ипотеки, и у неё двое детей. Мы с ней по-разному живём, но близко. Я ей всё рассказываю.
Она села на табуретку, посмотрела на меня и выдала:
— Лёша к нотариусу ходил. Я видела его на Ленинском, из дверей выходил. Лицо бледное, бумаги в руках.
Я замерла.
— Может, ошиблась?
— Не ошиблась. Я окликнула, он вздрогнул, спрятал папку за спину. Сказал — по работе. А у него работа на дому, какие нотариусы?
Вечером я спросила прямо. Лёша отвёл глаза.
— Это по наследству, — сказал тихо. — Мать документы прислала, надо оформить. Дача. Земельный спор там старый, решаем.
Я не поверила. Но спорить не стала.
А сегодня — эта стирка. В три ночи. Мои вещи.
Я стояла на пороге кухни и смотрела, как он вынимает из машинки мою блузку. Ту самую, синюю, в белый горох. Я купила её перед декретом, когда ещё работала в офисе. Она висела в шкафу три года — я думала, похудею, надену. Не похудела. Но выбросить рука не поднималась.
— Лёша, — сказала я. — Хватит молчать.
Он выключил машинку. Вытер руки о штаны. Сел на табуретку, ссутулился.
— Я завещание написал, — глухо сказал он. — Сегодня. На квартиру, на машину, на всё.
У меня ноги подкосились. Я села напротив.
— Зачем?
— Боюсь, — сказал он. — Боюсь, что со мной что-то случится и ты останешься ни с чем.
— С чего такие мысли?
Он молчал долго. Потом поднял глаза.
— Мать сказала. Когда приезжала. Она сказала: «Ты подумай. Квартира, ипотечная, машина, в кредит, денег нет. Если что случится, её родня всё заберёт. Алису заберут. Тебе надо своё, кровное, родителям оставить. Дача — наша, саратовская, туда не дотянутся».
Я смотрела на него и не верила.
— И ты… ты поверил?
— Я не поверил. Я испугался. — Он сжал виски ладонями. — Я три ночи не спал. Думал, она неправа. Потом думал — а вдруг права? Вдруг ты уйдёшь? Вдруг мы разведёмся? Вдруг я умру?
— И ты решил заранее отписать всё не нам, а матери?
— Нет! — Он вскинул голову. — Я тебе оставил. Всё тебе. Квартиру, машину, даже долю в даче. Напрямую. Без свекрови, без родни. Чтобы если что — у тебя было. У вас с Алисой.
Я молчала. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку.
— А почему ночью? — спросила я. — Почему бельё?
Он усмехнулся горько.
— Заснуть не мог. Думал, вдруг ты завтра узнаешь про завещание и решишь, что я ненормальный. Или что не доверяю. А я просто… я просто хочу, чтобы у тебя всё было. Даже если меня не будет. Даже если мы поссоримся. Даже если ты меня разлюбишь.
Я смотрела на его руки — молодые ещё, в царапинах от винтиков, с обкусанными ногтями. Восемь лет. Восемь лет он чинит чужие ноутбуки, копит на ипотеку, возит Алису на автобусе в сад, потому что машину жалко. И всё это время боится.
Боится, что я уйду. Боится, что не справится. Боится, что его мать права.
Я встала, подошла к шкафу, достала коробку из-под обуви. Поставила на стол перед ним.
— Открой.
Он открыл. Внутри лежали документы. Свидетельство о браке, мой полис, его страховка, договор купли-продажи на машину, ипотечный договор. И сверху — распечатка, сложенная вчетверо.
Он развернул. Там написали от руки.
«Завещание. Я, Екатерина Сергеевна, всё своё имущество завещаю мужу, Алексею Викторовичу, и дочери, Алисе Алексеевне, в равных долях. Никто из моих родственников прав на наследство не имеет. Составлено три месяца назад, подпись, дата».
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.
— Ты… написала?
— Три месяца назад, — сказала я. — После того как твоя мать в прошлый раз уехала. Она звонила, говорила: «Смотри, разведётесь — внучка нам достанется». Я тогда поняла: если мы разведёмся, я всё равно оставлю тебе квартиру. Потому что ты — отец. Потому что ты её любишь. Потому что ты — всё, что у меня есть.
Он сжал листок пальцами, комкая края.
— Кать…
— И дачу вашу саратовскую я не возьму, — сказала я. — Пусть остаётся твоим родителям. Нам хватит своей. Мы новую посадим. Если захочешь.
Он сидел, смотрел на меня. Потом вдруг встал, подошёл и обнял. Молча, крепко, как в начале, когда мы ещё жили в коммуналке и спали на полу на туристических пенках.
— Прости, — сказал он в плечо. — Прости, что молчал. Прости, что испугался. Прости.
Я гладила его по голове, как Алису, когда ей снятся кошмары.
— Ничего, — сказала я. — Бывает.
Утром пришло сообщение от свекрови. «Сынок, ты решил с дачей? Мне ответ в садоводство давать».
Лёша посмотрел на экран, набрал ответ, сбросил.
Я налила ему кофе, себе чай. Алиса сидела на диване, рисовала фломастерами наш дом — квадратный, с треугольной крышей, с зелёным забором. У нас нет такого дома. Но она рисует.
— Пап, — сказала она, не отрываясь от бумаги. — А когда у меня будет своя комната?
Лёша посмотрел на меня. Я кивнула.
— Скоро, — сказал он. — Мы построим.
Вечером мы отправили заявку на рефинансирование ипотеки. Я разобрала свой шкаф, вытащила всю одежду, которую не носила. Синяя блузка в горох полетела в мешок для переработки.
Лёша спросил:
— Ты чего?
Я пожала плечами.
— Новую куплю, мне всего тридцать.
