Я стояла на пороге своей, именно своей, квартиры и слушала, как за спиной щёлкает замок. Тишина. Никаких комментариев, никаких советов, никакого тяжёлого, осуждающего взгляда из-за спины. Я провела ладонью по прохладной стене, и по спине побежали мурашки. Это была не просто стена. Это была граница.
Все началось с обычного воскресного ужина. Я приехала к маме, как всегда, с пирогом. Пахло корицей и детством. Но это детство давно стало тесным, как старые джинсы.
— Мам, — сказала я, откладывая вилку. — Я нашла квартиру. Снимаю. Уезжаю через неделю.
Мама медленно поставила чашку. Звук был оглушительным в тишине кухни.
— Какую ещё квартиру? — её голос стал тонким, как лезвие. — У тебя тут дом. Своя комната. Зачем тебе своя квартира? Живи с нами.
«С нами» — это значило с ней и с бабушкой, чьё ворчание было фоном моей жизни с тех пор, как папа ушёл. Мне было двадцать семь.
— Я уже всё решила, мам. Договор подписала.
— Что ты решила? — она резко встала, и её стул громко заскреб по полу. — Кинуть нас? У меня сердце прихватывает, бабушка совсем плохая, а ты — квартиру? Кто тебя там ждёт? Мужчина?
В её голосе звучала не забота, а обвинение. Я была вещью, которая вдруг захотела иметь свой собственный ящик.
— Никого там нет, мам. Там буду я. Просто я.
Она фыркнула, села обратно и принялась резать пирог, как будто это было не яблочное тесто, а мои планы.
— Глупости. Одной скучно будет. И дорого. Ты что, деньги лишние нашла? Лучше бы мне помогла, мне холодильник новый нужен. Или себе что-нибудь приличное купила, а не тряпки эти свои. Нет, ты погоди. Откажись.
Я смотрела на её руки, быстрые и решительные. Эти руки всегда знали, что для меня лучше. Какую куртку носить, на кого учиться, с кем общаться. Моя попытка вырваться была для неё личным оскорблением.
В ту ночь я плакала в своей комнате, в кровати, куда меня положили в пять лет. Стены, обклеенные старыми постерами, давили. Казалось, они шептали: «Ты никуда не денешься. Ты останешься здесь навсегда».
Но на следующий день случилось чудо. Мне позвонила подруга Катя, которая сама три года назад сбежала от гиперопеки.
— Слушай, не вешай нос, — бодро сказала она. — Это у всех так. Родители — они как тренажёр. Чем сильнее давят, тем крепче становишься. Ты молодец. Держись. Переезжай ко мне на первые выходные, отметим твоё новоселье.
Её слова стали глотком воздуха. Я не была сумасшедшей. Я не была плохой дочерью. Я была просто взрослой. Эта мысль грела меня всю неделю, пока я тайком от мамы перевозила свои вещи в маленькую двушку на окраине. Каждый пакет, вынесенный из дома, был шагом к свободе.
В день переезда я стояла на пустой, чистой квартире. Солнечный зайчик плясал на паркете. Я представляла, где будет стоять мой диван, куда я повешу полку с книгами. Я чувствовала себя творцом собственного мира. Я купила краску, чтобы перекрасить одну стену в смелый бирюзовый цвет. Мама терпеть не могла бирюзовый.
Надежда, тёплая и упрямая, расправляла плечи. Всё получится.
А потом зазвонил телефон. Бабушка.
— Лен, приезжай скорее, — её голос дрожал. — С мамой твоей плохо. Скорую вызвали.
Мир рухнул в одно мгновение. В голове застучало: «Это я. Это из-за моего отъезда. Я её довела».
Я помчалась в родной дом, забыв и про краску, и про зайчика на паркете. В квартире пахло валерьянкой. Мама лежала на диване бледная, с мокрым полотенцем на лбу.
— Леночка, — простонала она, увидев меня. — Я так испугалась. Сердце колотится. Думала, конец.
Я села рядом, взяла её руку. Холодную. Я чувствовала себя убийцей.
— Всё, мама, всё. Я здесь.
Бабушка, стоя в дверях, покачала головой.
— До добра ты её не доведешь своими побегами. Видишь, что с ней происходит?
Врач скорой, пожилой уставший мужчина, осмотрел маму и отвел меня в сторону.
— Ну, — сказал он негромко. — Тахикардия на фоне стресса. Давление в норме. Попейте успокоительного, отдохните. Но вам, — он посмотрел на меня, — надо бы решить этот вопрос. Нервы у мамы не железные.
Он ушел, а его слова повисли в воздухе приговором. Вопрос был во мне. Я была проблемой, которую нужно было «решить». Мама лежала с закрытыми глазами, и на её лице было выражение мученицы.
Я просидела у её постели до вечера. Она уснула. Я вышла на кухню, чтобы попить воды. И тут мой телефон снова завибрировал. Катя.
— Ну что, красишь? — весело спросила она.
Я не выдержала. Я разрыдалась, рассказывая ей шёпотом, что произошло.
Катя выслушала и вздохнула.
— Лен, слушай меня внимательно, — сказала она без обычной бодрости. — Это не инфаркт. Это спектакль. Классика жанра. Моя мама тоже так делала, когда я съезжала. Ты сейчас вернешься, и она «выздоровеет». Но если ты останешься, в следующий раз будет «инсульт». Ты должна выбрать. Или её манипуляции, или твоя жизнь.
— Но она же плоха! Врач скорой был!
— Врач скорой видел взволнованную женщину. Он не видел, что стало причиной. Ты хочешь всю жизнь прожить в заложниках у её «плохого» сердца?
Я стояла у окна и смотрела на знакомый двор. Детская площадка, где я каталась на качелях. Лавочка, где мы с первым парнем целовались. Это место было моей тюрьмой, замаскированной под ностальгию. Сила, о которой говорила Катя, была холодной и тяжелой, как слиток. Её нужно было поднять, и это требовало всех моих душевных мускулов.
Я поняла, что не могу спасти маму от её чувств. Это была её территория. А моя была там, в пустой квартире с бирюзовой стеной.
Я тихо вернулась в комнату. Мама приоткрыла глаза.
— Останешься? — прошептала она.
Я посмотрела на неё. Не на маму из детства, а на женщину, которая боялась остаться одна и потому душила того, кто был ближе всех.
— Нет, мам, — сказала я твёрдо. — Я поеду домой.
На её лице отразилось сначала недоумение, потом обида.
— Какой дом? Твой дом здесь!
— Мой дом там, где я плачу за аренду. Выздоравливай. Я позвоню завтра.
Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Сердце колотилось, но это была не паника. Это была решимость. Я услышала, как бабушка что-то кричала мне вслед, но слова терялись, не долетая до сознания.
Я вышла на улицу, села в машину и глубоко вдохнула. Я сделала это. Я выбрала себя. Награда была не в будущем уюте, а в этом странном, новом чувстве собственного достоинства. Оно было горьким и сильным, как крепкий чай.
Я вернулась в свою квартиру. Было уже поздно. Я включила свет, и пустота встретила меня не как что-то враждебное, а как чистый лист. Я подошла к банке с краской, энергично взболтала её, открыла и начала наносить широкие мазки на стену. Бирюза была яркой, дерзкой, моей. С каждым движением кисти чувство вины смывалось, заменяясь чувством права. Права на эти стены, на эту тишину, на свою жизнь.
Прошло три месяца. Я привыкла к звукам своего дома. К скрипу лифта, к соседке-скрипачке сверху, к тому, как по утрам солнце падает на мою бирюзовую стену. Мама первое время не звонила. Потом начала скупые смс — «как дела». Я отвечала вежливо и коротко. Её «сердце» больше не беспокоило.
И вот я стояла на пороге её квартиры с тем же пирогом. Встретила она меня настороженно.
Мы пили чай в гробовом молчании.
— Ну как, — наконец начала она, не глядя на меня, — на своей квартире? Надоело, наверное, одной.
— Нет, мам, — улыбнулась я. — Не надоело. Всё прекрасно.
Она посмотрела на меня, и в её глазах я впервые увидела не злость и не манипуляцию, а простое, человеческое недоумение. Она наконец поняла, что её дочь — это не её. Что у меня есть своя территория, свои решения, своя бирюзовая стена.
— Ладно, — вздохнула она и отодвинула тарелку. — Раз тебе там хорошо.
В этих словах не было одобрения. Но в них было признание. Признание факта моего существования отдельно от неё.
Я шла домой, к себе, и думала, что самый главный конфликт был не с мамой, а во мне самой. Между желанием быть удобной и правом быть собой. И сегодня этот конфликт был исчерпан. Не громкой ссорой, а тихим чаепитием и парой простых фраз.
Я подошла к своей двери, вставила ключ в замок и повернула его. Щелчок прозвучал как финальный аккорд.
