Голос в трубке был молодым, женским и отшлифованным до глянцевой вежливости.
— Алло? Слушаю вас.
— Здравствуйте, можно Дмитрия Анатольевича? — спросила я, зажимая телефон между плечом и ухом и пытаясь удержать трёхлетнего Серёжу, который норовил шлёпнуться в самую глубокую лужу на площадке.
— Он на совещании. Это кто?
— Это его жена, Ирина.
В трубке повисла пауза. Не неловкая, а оценивающая. Тягучая.
— А зачем вы ему звоните на работу? — голос не изменился, лишь в нём проступили лёгкие, едва уловимые нотки снисхождения.
Я на секунду растерялась.
— Простите?
— Я спрашиваю, зачем вы звоните, Ирина, — повторила она, и теперь слащавость прозвучала отчётливо. — Дмитрий Анатольевич очень занят. Он на важном совещании. Нельзя было решить вопрос самостоятельно?
Меня бросило в жар. Серёжа, воспользовавшись моментом, с громким хлопком уселся в воду. Я ахнула, потянула его за руку.
— Извините, это срочно. Ребёнок…
— Может быть, позвоните в скорую? — мягко посоветовал голос. — Или в службу нянь? Мужчины, знаете ли, не любят, когда их отвлекают по мелочам. Он вам потом сам перезвонит. Если будет время.
Щелчок. Короткие, назойливые гудки.
Я стояла посреди площадки, держа за руку мокрого, захлёбывающегося плачем сына, и смотрела на экран. Гудки бились в тишине, отчётливые и быстрые, как сердцебиение в панике. «Если будет время».
Болезнь началась не сегодня. Она подкрадывалась годами, маскируясь под успех.
Дима взлетел по карьерной лестнице стремительно. От рядового специалиста до начальника отдела, а потом и департамента. Я радовалась за него. Мы переехали в хороший район, купили новую машину. Он говорил — «всё для нас». Я верила.
Сначала исчезли ужины вместе. «Задерживаюсь, проект горит». Потом — субботы. «Нужно к клиенту». Потом он стал приносить работу домой, утыкаясь в экран ноутбука, не замечая ни меня, ни сына. Наши разговоры скукожились до обмена бытовыми фразами. Мы не ругались. Мы просто медленно перестали быть парой, превратившись в двух людей, которые живут под одной крышей по разным графикам. Я утешала себя — это временно. Нужно просто перетерпеть.
Прошлой осенью он получил повышение — должность директора. Говорил — «это последний рывок, потом заживём». Я позволила надежде зашевелиться в груди. Может, всё и правда наладится? Может, он снова станет тем человеком, с которым можно говорить не только о счётчиках и садике?
Он стал директором. Мы отметили дома. Он обнял меня, сказал «спасибо, что ты есть». Я плакала, веря, что худшее позади.
Но позади ничего не осталось. Впереди — тоже. Его поглотила новая должность полностью. Теперь его «занятость» стала сакральной, неприкосновенной. Мои звонки он игнорировал. Отвечал сухими смс — «Не могу. Всё в порядке?» Даже когда было не в порядке. Даже когда у Серёжи три дня держалась высоченная температура, а я не спала ночами, он прислал то же самое — «Не могу. Вызови врача».
Врача я вызвала. Справилась одна. А внутри что-то надломилось. Тихо, беззвучно.
Однажды я искала в его домашнем столе страховку на машину. В самом низу ящика лежал телефон. Старый, который он «потерял» почти год назад. Я нажала кнопку. Экран мигнул и загорелся, батарея была на последнем издыхании.
Я не хотела ничего находить. Но на экране всплыло уведомление. «Скучаю, шеф». От «Катя». И эмодзи с сердечком.
Я не стала читать дальше. Не стала рыться. Мне хватило. Хватило этого телефона, спрятанного под бумагами. Этой одной строчки. Этого сердечка. Всё сложилось в идеальную, отвратительную мозаику. Его вечное отсутствие. Его раздражённое «я устал». Его взгляд, скользящий мимо меня.
Он приходил поздно, целовал меня в щёку, пахнущий чужими духами, и шёл в душ. Я молчала. Что я могла сказать? Что нашла его старый телефон? Это прозвучало бы как истерика. Как признание собственной никчёмности.
Сначала было оцепенение. Потом — волна горячего, беспомощного гнева. Я представляла, как кричу, бью посуду, требую объяснений. Но потом я смотрела на спящего Серёжу, и ярость стыла, превращаясь в холодную, тяжёлую уверенность. Скандал даст только унижение. Слёзы. Пустые слова. Мне нужно было другое. Факты. И тихий, неотвратимый уход.
Я не следила. Не проверяла. Просто стала замечать. Обрывки его телефонных разговоров за дверью. Имя — Катя. Он упоминал, что это его новая помощница. Я нашла её в соцсетях. Молодая. Уверенная в себе. На фотографиях — она в офисе, на корпоративах. Она была частью его новой, блестящей жизни. Жизни, в которой мне не было места.
Я ждала. Ждала, когда эта жизнь нагло постучится в мою дверь. И она постучалась. Сегодня. Голосом по телефону, который решил, что имеет право фильтровать, достойна ли жена своего мужа.
Я отвела Серёжу в травмпункт сама. Два шва. Пока врач работал, я сидела на холодной пластиковой скамейке, смотрела на глянцевый пол и строила план. Не эмоциональный, а практичный. по порядку.
Вечером Дима пришёл после десяти. Лицо было заёрзанным, в глазах — привычное раздражение.
— Ты звонила? — бросил он, вешая пальто.
— Да. У Серёжи разбили колено. Зашивали.
Он поморщился.
— И что, срочно надо было меня дергать? Ты же справилась.
— Мне ответила твоя секретарша, — сказала я ровно. — Катя, кажется. Объяснила, что ты занят, и что мужчины не любят, когда их отвлекают по мелочам.
По его лицу скользнула тень. Не вины. Досады. Досады на то, что границы между мирами нарушились.
— Я был на совещании. Она просто выполняет инструкции — не беспокоить.
— Инструкцию не соединять жену с мужем, когда их сын истекает кровью?
— Хватит драматизировать, — он отмахнулся и направился на кухню. — Сделай чаю.
Я не пошевелилась. Смотрела, как он наливает воду в чайник. Его спина, его движения — всё было знакомым и на 100% чужим. Любви здесь не было. Давно. Осталось удобное сожительство. Я была частью обстановки, которая должна быть тихой, незаметной и подавать чай.
Я выждала неделю. Съездила к юристу. Собрала все документы — на квартиру, счета, машину. Всё, что считалось общим. Юрист подготовил бумаги.
А потом я выбрала время. Рабочую среду, десять утра. Час планерки. Самый важный совещательный час.
Я надела платье. То самое, в котором мы когда-то ходили в рестораны. Накрасилась. Привела в порядок Серёжу. В девять тридцать мы были в холле его офисного здания.
За ресепшеном сидела другая девушка, не Катя.
— Вам кого?
— К Дмитрию Анатольевичу. Я его жена.
Девушка замялась.
— У него обсуждение… Может, подождёте?
— Нет, — я мягко улыбнулась. — Я не буду ждать. Это срочно.
Я взяла Серёжу за руку и пошла по знакомому коридору к его кабинету. Девушка что-то сказала мне вдогонку, но я не расслышала. Мне это было неважно.
Я открыла дверь без стука.
В кабинете было двое. Он сидел за столом, а рядом, облокотившись о столешницу, стояла она. Та самая Катя. В безупречном костюме, с лёгкой улыбкой. В руках — папка. Они о чём-то разговаривали, и в воздухе висела непринуждённость, которую не спутать с рабочими отношениями.
Они замолчали, увидев меня. Дима сначала удивился, потом reels, и в его глазах мелькнула тревога.
— Ира? Что случилось?
— Всё в порядке, — сказала я спокойно, входя и прикрывая дверь. Серёжа прижался к моей ноге. — Извините за вторжение, Катя. Но мне нужно срочно поговорить с моим мужем. Наедине.
Катя покраснела, выпрямилась.
— Конечно, — пробормотала она и, бросив на Диму быстрый взгляд, почти выпорхнула из комнаты.
Он встал.
— Ты с ума сошла? Что это за представление?
Я положила на его стол плотный коричневый конверт.
— Это не представление. Это документы на разрыв брака. Всё готово. Мой юрист свяжется с твоим. Половина всего совместно нажитого. Квартира, машина, счета. Алименты. Всё по закону.
Он смотрел на конверт, будто тот был заряжен. Лицо его побледнело.
— Ты… Это из-за того звонка? Из-за какой-то секретарши?
— Нет, — ответила я тихо. — Из-за всех звонков, на которые ты не ответил. Из-за всех «я занят». Из-за того, что твоя помощница считает, что может решать, когда твоя жена имеет право тебя побеспокоить. И из-за того, что ты с этим согласен.
— Мы просто работаем вместе! — выкрикнул он, но в его голосе была слабая, неубедительная нота.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Не отвела взгляд.
— Мне всё равно. Я пришла не выяснять отношения. Я пришла их закончить. Здесь. Пока ты «не занят».
Я повернулась, взяла Серёжу на руки.
— Машинка! — радостно сказал он, заметив на краю стола игрушечную модель.
— Нет, сынок, это папино, — сказала я. — Мы свою купим. Лучше.
И вышла, закрыв за собой дверь. Последнее, что я увидела, — его лицо. На нём не было ни гнева, ни боли. Лишь полное, абсолютное недоумение. Он не мог осознать, как эта тихая, предсказуемая часть его мира вдруг заговорила своим голосом. И ушла.
Всё решилось не в суде. Всё решилось месяц спустя, когда мы с Серёжей занесли последнюю коробку в нашу новую, съёмную квартиру. Утром я вела его в садик. Светило солнце.
— Папа больше не будет с нами жить? — спросил он.
— Не будет. Но будет приезжать, чтобы тебя повидать.
— Почему?
— Потому что теперь у нас с тобой свой дом, — сказала я, останавливаясь и приседая перед ним. — И свои правила.
— Какие?
— Одно правило, — я взяла его маленькое личико в ладони. — Никто и никогда не имеет права говорить маме, что она мешает. Никогда. Запомнил?
Он кивнул, глаза его были серьёзными.
Я выпрямилась, взяла его за руку, и мы пошли дальше. Солнце било в глаза, и я не щурилась. Просто шла. Вперёд. Без ожидания звонков, которые не поступят. Без жизни в режиме «не мешай». Только я, мой сын и дорога, которая теперь принадлежала только нам.
