— Ты просто представь, пап, как это будет удобно, — тарахтела дочь. — Квартиру можно сдать, на эти деньги вы с мамой сможете в санатории ездить хоть каждый квартал.
И под присмотром будете. Мало ли что?
Возраст-то уже не тот, чтобы в одиночку в четырех стенах сидеть.
Николай Тимофеевич потихоньку начинал раздражаться.
Сколько можно?!
— Под присмотром? — переспросил он. — Маша, ты сейчас серьезно предлагаешь мне съехаться с женщиной, с которой я не живу восемнадцать лет?
С женщиной, которая…
— Ой, пап, ну что началось! — сын, сидевший на подоконнике и нервно качавший ногой, перебил его взмахом руки. — Восемнадцать лет прошло!
Это же целая жизнь.
Неужели ты до сих пор эту обиду в кармане носишь?
Мама изменилась. Она тоже одна, ей тоже тяжело.
Вы родные люди, в конце концов. У вас дети общие, внуки.
— Родные люди? — Николай Тимофеевич поднял глаза на сына. — Родным человеком мне была Людочка.
Мы с ней шестнадцать лет прожили душа в душу.
И месяца не прошло, как ее не стало, а вы мне уже… замену подобрали?
— Никто не говорит о замене, — Маша попыталась накрыть его ладонь своей, но он незаметно убрал руку под стол. — Просто мы за тебя переживаем.
Сердце у тебя пошаливает, давление.
А мама — она медик, хоть и бывший. Она за тобой приглядит.
Ну не чужие же вы, честное слово!
Старость надо встречать вдвоем, так спокойнее.
Николай Тимофеевич встал.
— Старость, — повторил он тихо. — Мне шестьдесят четыре года. Я еще не в маразме, дети.
И я очень прошу вас: закройте эту тему.
Больше я об этом слышать не желаю.
После ухода детей Николай Тимофеевич прошел в гостиную, сел в свое любимое кресло и уставился в окно.
На улице догорал октябрьский закат, окрашивая облысевшие тополя в тревожный багрянец.
Восемнадцать лет назад его мир рухнул в одночасье.
Он помнил тот вечер до мельчайших деталей: неловкое молчание жены и ее «Коля, нам надо поговорить».
Оказалось, что пока он строил дачу и пропадал на двух работах, чтобы у детей было все самое лучшее, у его жены была другая жизнь и другой мужчина.
Он ушел тогда в чем был, оставив ей квартиру.
Не ради благородства, а просто потому, что не мог жить там, где его предали.
С детьми отношения сохранил — это было святое.
Женя и Маша ведь не виноваты в грехах матери.
Он помогал, забирал на выходные, возил в отпуск, хотя поначалу Ирина всячески вставляла палки в колеса то ли из чувства вины, то ли из врожденной вредности.
А потом появилась Люся.
Хрупкая, светлая и как-то быстро ставшая бесконечно любимой.
У нее была дочка от первого брака, Алинка, Николай полюбил ее как родную.
Они прожили шестнадцать лет, лучшие годы его жизни.
И вот три недели назад сердце Люси просто остановилось во сне.
Он даже попрощаться не успел…
Звонок в дверь вырвал его из тягостных раздумий. Николай Тимофеевич вздрогнул.
— Неужели опять дети вернулись? — подумал он с раздражением.
На пороге стояла падчерица. В руках у нее был пакет из супермаркета.
— Дядя Коля, я тут продуктов принесла, — сказала она, проходя в прихожую. — И суп сварила, домашний.
Вы же опять одними бутербродами питаетесь?
— Проходи, Алинка, — Николай почувствовал, как на душе стало чуточку светлее. — Спасибо тебе.
Они сидели на кухне.
Алина молча разливала суп по тарелками, не задавая лишних вопросов.
Она понимала его горе так, как никто другой, потому что это было и ее горе тоже.
— Ко мне сегодня Женя с Машей заходили, — вдруг произнес Николай, ковыряя ложкой в тарелке.
Алина подняла на него глаза.
— И что хотели?
— Сватать меня решили. С Ириной Степановной, с матерью своей.
Говорят, пора воссоединять семью.
Экономически выгодно, говорят. И для здоровья полезно.
Алина замерла с половником в руке.
— Они это серьезно?
— Вполне. Даже аргументы подготовили: санатории, давление, общие внуки.
Сидели вот здесь, за этим столом, и расписывали, как нам с их мамой будет хорошо «доживать».
— Какой кошмар, — Алина присела напротив. — Дядя Коля, вы только не слушайте их.
Мама бы… мама бы очень расстроилась.
— Я знаю, деточка. Я знаю.
***
Прошло несколько дней, но дети не унимались.
Женя звонил почти каждый вечер, вбрасывая «между делом» новости о матери: то у нее спину прихватило, то она про него спрашивала, то пирог испекла — какой-то его «любимый».
Николай слушал, сцепив зубы, и коротко отвечал, что занят.
В субботу днем Маша позвонила и торжественным голосом объявила:
— Пап, мы завтра приедем на обед. Будь дома, ладно?
Мы с Женей все привезем, тебе готовить не надо.
Просто посидим по-семейному.
Николай Тимофеевич почувствовал подвох, но отказать не смог.
В конце концов, это его дети…
Когда в воскресенье в дверях вместе с Машей и Женей появилась и его бывшая, Николай не удивился.
— Ну, здравствуй, Николай! — воскликнула Ирина, оглядывая прихожую. — Давненько я у тебя не была.
А квартира-то ничего, уютненькая. Только обои, по-моему, темноваты.
Николай Тимофеевич молча принял у нее плащ.
— Проходите в комнату, — сказал он сухо.
Обед был пыткой.
Ирина сидела на месте Люси и без умолку болтала.
Она критиковала все: от сервировки стола до качества хлеба из ближайшей пекарни.
— Ой, Коля, ты совсем расслабился, — щебетала она, накладывая себе салат. — Кто же так мясо режет?
И занавески у тебя… ну совсем не современные.
Надо будет тут все освежить.
Маша и Женя переглядывались с победным видом.
— А помнишь, папа, как мама раньше делала тефтели в белом соусе? — спросил Женя, подмигивая матери. — Ты их обожал.
— Помню, — ответил Николай, глядя в свою тарелку. — Это было в прошлой жизни.
Ирина Степановна сделала вид, что не заметила колкости.
— Да ладно тебе, Коля. Чего старое поминать? Все мы совершали ошибки.
Главное — вовремя понять, что дороже семьи ничего нет.
Вот дети говорят, ты тут один совсем, брошенный.
А у меня в квартире ремонт надо делать, сантехника течет.
Одной-то тяжело все это тянуть.
— Так найми мастера, Ира, — Николай поднял на нее глаза. — Сейчас это не проблема.
— Мастер — это деньги, — отрезала она. — Ты же у нас всегда мастеровитый был.
Помнишь, как полку в ванной прибил?
До сих пор висит, хоть и покосилась малость.
— Мам, пап, ну что вы как в суде? — вмешалась Маша. — Мы же собрались, чтобы конструктивно поговорить.
Мы вот с братом подумали: зачем папе одному в трех комнатах? А маме в двух?
Если объединиться, можно…
— Мария, — Николай Тимофеевич прервал ее. — Я, кажется, просил закрыть эту тему.
— Пап, ну не будь ты упрямым! — Женя всплеснул руками. — Тебе семьдесят скоро.
Ты упадешь в ванной, и кто к тебе придет? Алинка твоя? У нее своя жизнь, она тебе не родная.
А мама будет рядом.
— Я с предателями на одном гектаре не присяду! — рявкнул отец.
Ирина Степановна поджала губы.
— Ну, знаешь, Николай… Хамить мне не надо! Я пришла с миром, я готова простить тебе твой загул и брак с другой женщиной.
Все-таки годы идут, надо быть терпимее. Мы же не чужие…
— Вот именно, Ира. Мы — чужие. Самые чужие люди на свете.
Тебя восемнадцать лет не было в этой квартире, и еще столько же не будет.
— Папа! — Маша вскочила. — Как ты можешь? Перед мамой!
Она старается, она к тебе с душой…
— С какой душой, Машенька? — Николай тоже встал. Он чувствовал, как в груди начинает печь, но сейчас ему было все равно. — Вы за кого меня принимаете?
За старую мебель, которую можно переставить с места на место?
— Мы просто хотим, чтобы тебе было лучше! — крикнул Женя.
— Лучше для кого? Для вас? Чтобы вам не надо было лишний раз заезжать к старику? Чтобы вы могли с чистой совестью заниматься своими делами?
Ирина Степановна встала.
— Ну, я вижу, разговор не клеится. Николай Тимофеевич как был гордецом, так и остался.
Только гордость твоя, Коля, в старости — плохой товарищ.
Будешь сидеть один со своими воспоминаниями о Людочке, пока плесенью не обрастешь!
— А это уже не твоя забота, Ира, — ответил Николай. — Дети, проводите маму. Мне нужно отдохнуть.
Сын и дочь ушли вместе с матерью.
Вечером снова зашла Алина.
Она принесла свежий хлеб и книгу, которую Николай давно хотел прочитать.
— Приходили? — спросила она коротко.
— Приходили.
— Сильно кричали?
— Пытались.
Знаешь, Аля, я сегодня понял одну штуку.
Дети — они ведь на самом деле нас не видят.
Отец и мать для них сначала кошелек, потом — обуза.
Алина молча подошла и обняла его за плечи.
***
Через несколько дней приехал сын.
— Пап, ты извини за тот обед, — выдавил он наконец. — Мы, наверное, перегнули.
Николай Тимофеевич пожал плечами.
— Наверное, Женя.
— Просто мама… она правда жалуется все время.
Говорит, что ей тяжело одной, что она жалеет о прошлом.
Мы подумали — вдруг и ты жалеешь?
Вдруг ты просто боишься признаться?
Николай повернулся к нему.
— Сын, послушай меня внимательно.
Есть вещи, которые не лечатся временем.
Я не злюсь на твою мать, правда. У меня в душе не осталось для нее даже злости. Только пустота.
Как на старой пленке, которую засветили. Там ничего нет. Понимаешь? Совсем ничего.
— Но ведь восемнадцать лет прошло…
— И за эти восемнадцать лет я узнал, что такое любовь, что такое дом, где тебя ждут всегда.
Ты хочешь, чтобы я сейчас добровольно вернулся в ту тюрьму, из которой едва выбрался?
Женя вздохнул и потер лицо ладонями.
— Мы просто боимся за тебя.
— Не надо бояться. Я не немощный. У меня есть вы, есть Алина, есть работа.
У меня есть память о шестнадцати годах абсолютного счастья.
Этого достаточно…
— Мама вчера плакала, — тихо сказал Женя. — Говорила, что ты ее никогда не любил по-настоящему, раз так легко вычеркнул.
Николай Тимофеевич грустно улыбнулся.
— Любил, Женя. Когда-то очень любил. Настолько, что ее предательство выжгло там все до костей.
А потом на этом пепелище Люся вырастила новый сад. И я не позволю никому его вытоптать.
Женя неловко обнял отца.
***
Дети от Николая Тимофеевича отстали — Женя, видимо, смог до сестры донести позицию отца.
А тому больше ничего и не нужно было. Пусть приезжают, пусть и не часто, ему и редких встреч будет достаточно.
Он справится, еще поживет. Люся бы очень этого хотела…
