— Мама, ты понимаешь, что ты делаешь? — Ирина стояла у окна, не снимая пальто, и голос у нее был такой, будто она уже всё решила и пришла не разговаривать, а объявить приговор. — Папа лежит, не может встать с кровати, а ты нанимаешь какую-то чужую тетку.
Светлана сидела за кухонным столом, перед ней стояла чашка чая, который она так и не выпила. За окном шел мелкий ноябрьский дождь, и капли ползли по стеклу кривыми дорожками.
— Не какую-то тетку. Профессиональную сиделку, — сказала она. — Татьяна Николаевна, шестьдесят лет, двадцать пять лет работы в неврологии. Я разговаривала с ней два часа.
— Это меняет дело? — Ирина повернулась от окна. У нее было лицо человека, которого предали. — Папа должен быть дома. С семьей.
— Он дома.
— С тобой!
Светлана взяла чашку, сделала глоток. Чай был холодный.
— Ира, мне пятьдесят семь лет. У меня больная спина, давление, которое я едва держу таблетками. Я не могу поднимать человека весом восемьдесят килограммов, переворачивать его, купать. Я физически не могу.
— Другие могут.
— Другие — это кто?
Ирина открыла рот и закрыла. Молчание получилось красноречивым. Она не собиралась говорить о себе.
— Ты его жена, — сказала она наконец.
— Я знаю, кто я.
— Значит, ты должна.
Светлана поставила чашку на стол. Очень аккуратно, без стука.
— Знаешь, Ира, — сказала она, — я тридцать лет слышу это слово. «Должна». Я уже устала считать, сколько раз я что-то должна была. Должна была бросить работу, когда вы были маленькие. Должна была не возражать. Должна была не замечать. Должна была молчать. И молчала.
— Ты сейчас о чем вообще?
— О том, что я устала.
Ирина смотрела на мать с выражением, в котором смешались растерянность и злость.
— Мама. Папа перенес инсульт. Он парализован. Это не тот момент, чтобы вспоминать обиды.
— Я не вспоминаю обиды. Я объясняю тебе, почему я не буду ухаживать за ним сама.
За стеной, в спальне, что-то негромко звякнуло. Татьяна Николаевна была там — первый день, смотрела, как устроена квартира, что где лежит. Борис спал после обеда, или делал вид, что спит. Светлана не всегда понимала разницу.
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — сказала Ирина тихо. — Со стороны?
— Понимаю. Выглядит как предательство.
— Да.
— Только это не предательство, — сказала Светлана. — Это граница. Я имею право на нее.
Ирина взяла сумку с подоконника. Движение было резкое, как точка в конце разговора.
— Я позвоню Андрею.
— Позвони.
Дочь ушла. Светлана долго сидела за столом. Потом встала, вылила холодный чай в раковину и поставила чайник.
Татьяна Николаевна вышла из спальни, остановилась в дверях кухни.
— Сварить кофе? — спросила она. — Или вам лучше чай?
— Спасибо, я сама. Как он?
— Спокойно. Давление в норме. Беспокоиться не о чем.
Светлана кивнула. Татьяна Николаевна кивнула в ответ и ушла. Она была из тех людей, которые умеют не задавать лишних вопросов.
За окном дождь усилился.
Андрей позвонил на следующее утро. Светлана как раз собиралась на прогулку. Впервые за три недели — со дня, когда Борису стало плохо прямо на кухне и он осел на пол, держась за табуретку, впервые за эти три недели она надела нормальное пальто, завязала шарф и решила пройтись по набережной. Просто пройтись. Полчаса.
Телефон зазвонил у двери.
— Мам. — Голос у Андрея был осторожный. Так говорят, когда боятся спугнуть. — Ира мне рассказала. Я хотел сам поговорить.
— Говори.
— Ты правда нанимаешь сиделку?
— Уже наняла. Татьяна Николаевна, она вчера уже работала.
Пауза.
— Мама, я понимаю, что тебе тяжело. Но отец… Он же наш отец.
— Он и мой муж. Это не делает его моей ответственностью на следующие десять лет.
— Мама. — В голосе появилось что-то обиженное. — Ты слышишь себя?
— Слышу. Андрей, я скажу тебе то, что сказала Ире. Мне пятьдесят семь. У меня здоровье не то. Я не готова положить на это остаток жизни. Сиделка — профессионал, она знает, что делает. За папой будет хороший уход.
— Но это же чужой человек.
— Да. Но я не медсестра и не санитарка. Я его жена. Жена, которая тридцать лет жила рядом, растила детей, вела дом, работала. И которая сейчас говорит: всё, хватит. Не потому что не люблю. А потому что не могу больше жертвовать собой.
Андрей молчал долго.
— Ты изменилась, — сказал он наконец.
— Нет, — ответила Светлана. — Я просто перестала скрывать, что думаю.
Она попрощалась и вышла на улицу. Дождь кончился, но воздух был сырой и холодный, пах мокрыми листьями. Она дошла до набережной, постояла над черной водой. Где-то плавала утка — одна, в стороне от остальных. Светлана смотрела на нее и не думала ни о чем конкретном. Просто стояла и дышала.
Это было хорошо.
Борис лежал в их спальне уже четвертую неделю. Правая сторона его тела слушалась плохо — рука почти не двигалась, нога двигалась чуть лучше. Речь была смазанная, слова давались с трудом, но он понимал всё, что ему говорили, это было очевидно по глазам. Глаза у него оставались такими же, как всегда. Светлана за тридцать лет выучила эти глаза наизусть. Сейчас в них было что-то, чего она раньше не видела. Что именно — она старалась не называть.
Доктор, который вел его в больнице, сказал прямо: при правильном уходе и реабилитации возможно частичное восстановление. При плохом — ухудшение. Это значило, что каждый день важен. Что кормление, переворачивание, упражнения, таблетки по расписанию — всё это должно быть четко и без срывов.
Светлана понимала это. Именно поэтому она искала не просто кого попало, а человека с опытом.
Татьяна Николаевна появилась через агентство. Светлана позвонила туда на второй день после выписки Бориса, пока дети еще не успели высказать свое мнение. Разговор с менеджером агентства был деловой и спокойный, и это само по себе было облегчением — никто не смотрел на нее с ужасом, никто не говорил, что она должна справляться сама.
— Вам нужен человек с навыками неврологического ухода? — спросила менеджер.
— Да. Постинсультный больной, частичная парализация правой стороны, нарушение речи. Мужчина, шестьдесят лет, до этого в целом здоровый.
— Понятно. Есть несколько кандидатур. Можем организовать встречу.
Татьяна Николаевна пришла на следующий день — крепкая женщина с короткими седыми волосами и руками, которые сразу говорили о долгой работе. Она спросила правильные вещи: какие лекарства, какой режим, есть ли пролежни, как с пищеварением, как спит. Светлана отвечала, и в какой-то момент поняла, что впервые за три недели разговаривает с человеком, который не ждет от нее объяснений.
— Когда я могу начать? — спросила Татьяна Николаевна.
— Завтра, — сказала Светлана.
Позвонила Ирине только вечером. Это была ошибка — надо было позвонить раньше, предупредить, объяснить. Но Светлана не хотела объяснять. Она устала объяснять.
Ирина ехала через весь город, чтобы прийти и стоять в пальто у окна.
Пятнадцать лет назад всё выглядело иначе.
Нет, не иначе. Просто Светлана молчала. Тогда она еще умела молчать очень долго, превращая это почти в искусство. Она молчала, когда Борис не приходил к ужину. Молчала, когда он отмахивался от разговоров о деньгах. Молчала, когда он в третий раз откладывал поход к врачу.
Давление у него начало прыгать лет в пятьдесят. Не сильно сначала — «сто сорок на девяносто, ерунда». Терапевт говорила: нужно начать лечиться, нужно изменить образ жизни, меньше соли, меньше стресса. Борис слушал, кивал и ничего не менял.
— Боря, — говорила Светлана. — Ты понимаешь, что так нельзя?
— Свет, да всё нормально. Вот у Петровича давление сто шестьдесят, и живет.
— Петрович уже перенес один инфаркт.
— Ну и что? Живет же.
Это был разговор ни о чем. Таких разговоров было много. Они шли по кругу: Светлана говорила, Борис отшучивался или раздражался, потом всё затихало и начиналось сначала через несколько месяцев.
Она помнила, как лет двенадцать назад, летом, он почувствовал резкую боль в голове и лег на диван. Светлана испугалась — вызвала скорую. Приехали, измерили: сто восемьдесят на сто десять.
— Это криз, — сказал врач. — Нужно регулярное лечение.
Борис полежал в больнице пять дней, вышел с рецептами. Месяца три пил таблетки. Потом забросил — «надоело каждый день, да и чувствую себя нормально».
— Боря.
— Свет, не начинай.
Вот так это и было.
Она не просто говорила. Она записывалась с ним к врачу и вела его туда, как ведут ребенка. Сама следила за таблетками, ставила напоминания на его телефоне, покупала тонометр, просила измерять давление каждое утро. Он мерил неделю, потом забывал. Она напоминала. Он раздражался. Она замолкала.
Однажды — это было лет восемь назад — она сказала ему прямо:
— Борис, если ты продолжаешь так жить, тебя хватит инсульт. Я не хочу этого. Но ты должен понимать: я не смогу ухаживать за лежачим больным. У меня здоровье не позволит.
Он посмотрел на нее как-то странно.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
— Ты заранее говоришь мне, что бросишь?
— Я говорю тебе, чтобы ты понимал последствия. Своих решений.
Он встал и ушел в другую комнату. Они не разговаривали двое суток. Потом всё как-то само сошло на нет, вернулось к обычному — разговоры за ужином, новости по телевизору, выходные у Ирины.
Но слова были сказаны. Светлана их помнила. Она надеялась, что и он помнит. Хотя, скорее всего, нет. Такие слова удобно не помнить.
Инсульт случился в октябре, в среду, около одиннадцати утра. Борис был на кухне, делал себе кофе. Светлана в этот момент была в комнате, читала. Услышала странный звук — не крик, скорее звук упавшего стула и что-то вроде короткого стона.
Когда она вошла, он сидел на полу, опираясь спиной о тумбу. Лицо было перекошено — левый уголок рта, правый глаз. Рука левая держала краешек тумбы, правая лежала вдоль тела.
— Боря!
Он смотрел на нее. Пытался что-то сказать.
— Скорую, — сказал он. Или что-то похожее на это слово.
Светлана вызвала скорую и опустилась рядом с ним на пол. Держала его за руку — за левую, которая отвечала. Говорила что-то — сейчас не помнила, что именно. Наверное, что всё будет хорошо. Говорят же в таких случаях это, даже когда не знают.
Скорая приехала быстро. Восемь минут — Светлана потом специально спросила, она не забыла ни одной детали того утра.
В больнице она провела почти весь день. Позвонила детям: Андрей приехал сразу, Ирина — после обеда, пришлось забрать дочку из школы. Они сидели в коридоре реанимации, молчали или говорили о каких-то мелочах — так бывает, когда главное слишком большое, чтобы о нем говорить.
Врач вышел в шесть вечера.
— Обширный ишемический инсульт. Пострадала правая сторона. Прогнозировать сейчас сложно. Будем смотреть.
Ирина заплакала. Андрей взял ее за руку. Светлана сидела прямо и думала о том, что это именно то, о чем она предупреждала. И что думать об этом сейчас — жестоко и неуместно, но мысль всё равно была.
Борис провел в больнице три недели. Светлана приезжала каждый день, иногда дважды. Брала апельсины, которые ему разрешили, читала вслух газету, когда он хотел слушать. Они почти не разговаривали — ему это давалось тяжело, слова получались с трудом, и он злился на себя. Светлана научилась сидеть рядом молча. Это не так сложно, когда умеешь.
Когда его выписывали, невролог объяснила подробно: постельный режим первое время, потом постепенная активизация, ежедневные упражнения для руки и ноги, речевая терапия, строгий контроль давления, питание, режим. Спросила, кто будет осуществлять уход.
— Я найду сиделку, — сказала Светлана.
Невролог кивнула. Никакого удивления. Может, за много лет работы она видела всякое. Может, ей было просто всё равно. Светлана была ей за это благодарна.
Дома первые два дня она справлялась сама. Потом позвонила в агентство.
Татьяна Николаевна оказалась ровно таким человеком, каким выглядела на встрече. Спокойная, деловая, без лишней болтовни. Она знала, как переворачивать, как делать упражнения, как кормить, когда глотание затруднено. Борис поначалу смотрел на нее с неудовольствием — чужая женщина в спальне, это неловко. Потом привык. Или смирился. Трудно сказать, что из этого лучше.
Со Светланой он почти не говорил. Она заходила несколько раз в день — утром, после обеда, вечером. Спрашивала, как он. Он отвечал коротко: «нормально», «ладно», «да». Иногда смотрел мимо нее. Иногда закрывал глаза, давая понять, что устал.
Однажды, примерно через неделю после выписки, когда Татьяна Николаевна вышла на обеденный перерыв, Борис сказал ей:
— Ты права была.
Светлана остановилась у двери.
— О чем?
— Давление. Врачи. Всё.
Она подошла, села на стул рядом с кроватью.
— Борь, сейчас это уже не важно.
— Мне важно, — сказал он медленно, выговаривая слова с усилием. — Ты говорила. Я не слушал.
Светлана смотрела на его руку, лежавшую поверх одеяла. Правая рука с набухшими венами и пальцами, которые почти не двигались.
— Я слышу тебя, — сказала она.
— Злишься?
— Нет.
Это была правда. Она не злилась. Злость — острая, горячая — прошла давно, ещё тогда, в первые дни. Теперь было что-то другое. Усталость, может быть. Или что-то вроде ясности.
— Я не злюсь, — повторила она. — Но и уходить за тобой сама не буду. Это не из злости. Просто не могу.
Он не ответил. Может, не нашел слов. Может, понял.
Ирина позвонила через три дня после первого визита. Голос был другой — не злой, а деловой, что в каком-то смысле хуже.
— Мама, мы с Андреем посоветовались. Мы думаем, что папе нужно место в реабилитационном центре. «Сосновый бор», ты знаешь его?
— Слышала.
— Там хорошие условия. Врачи, логопед, физиотерапия. Мы готовы платить.
Светлана секунду молчала.
— Вы хотите забрать его туда?
— Да. Там ему будет лучше.
— Ира, он не хочет никуда.
— Ты его спрашивала?
— Нет. Но я его знаю тридцать лет. Он не захочет жить в учреждении.
— Мама, там не «учреждение». Там хороший центр.
— Называй как угодно, смысл от этого не меняется.
Ирина помолчала.
— Ты понимаешь, что Татьяна Николаевна — это не реабилитация? Это просто уход. А ему нужно восстановление.
— Я это понимаю, — сказала Светлана. — Я договорилась с логопедом, она придет три раза в неделю. И с физиотерапевтом — он будет раз в неделю.
— Этого мало.
— Может быть. Но это то, что можно организовать дома.
— Или можно поместить его туда, где всё это есть постоянно.
Пауза затянулась.
— Ира, — сказала Светлана, — это его дом. Он живет здесь тридцать лет.
— Мама. Ты нанимаешь сиделку вместо того, чтобы ухаживать сама. Ты не хочешь его в реабилитационный центр. Чего ты вообще хочешь?
— Я хочу, чтобы за ним был профессиональный уход в его доме. И чтобы меня оставили в покое с обвинениями.
Ирина не ответила. Просто повесила трубку.
Через пять дней приехали оба. Андрей и Ирина, вдвоем. Светлана открыла дверь и сразу поняла: не разговаривать пришли.
Андрей был спокойнее сестры, но это был спокойный человек, который что-то решил. Разные вещи.
— Мам, мы поговорили с папой, — сказал он в коридоре.
— Когда?
— Ира приходила вчера, пока ты была в магазине.
Светлана почувствовала что-то — не злость, скорее усталость другого рода. Как будто ей только что показали карту, и на ней оказалось меньше пространства, чем она думала.
— И что он сказал?
— Он согласен на «Сосновый бор».
— Борис согласен жить в реабилитационном центре?
— Да.
— Он сам это сказал?
— Мама, да, — вступила Ирина. — Он сказал. Буквально своими словами. Я думаю, он понимает, что здесь…
— Что здесь?
— Что здесь ему некомфортно. С чужим человеком. Когда жена…
— Когда жена что, Ира?
Ирина посмотрела ей в глаза.
— Когда жена не хочет за ним ухаживать, — сказала она тихо.
Светлана кивнула.
— Хорошо. Если он хочет, я не буду возражать.
Дети, кажется, ожидали другого. Скандала, слез, «нет, вы не заберете его». Ничего этого не было. Светлана просто кивнула.
Переезд устроили через неделю. «Сосновый бор» находился в двадцати минутах от города, в приличном сосновом лесу — название было честным. Светлана поехала с ними, помогала собирать вещи. Борис молчал, пока они укладывали его одежду. Смотрел в окно.
В машине, перед тем как закрыть дверь, он посмотрел на нее.
— Приедешь? — спросил он.
— Да, — сказала Светлана.
Это тоже была правда.
После их отъезда она вернулась в квартиру. Татьяна Николаевна уже ушла — больше не нужна. Светлана прошла в спальню: кровать застелена, на тумбочке стоял стакан с водой — последний, который она поставила утром. Она убрала стакан, поправила подушку. Постояла.
Потом пошла на кухню и сварила кофе. Настоящий, в турке — Борис не любил запах кофе, она уже несколько лет варила растворимый, чтобы не раздражать его. Теперь не надо было.
Мысль об этом была странная. Не радость и не горе. Просто факт.
Ирина не звонила две недели. Потом позвонила — коротко, деловито: «папа принят, устроился, привыкает». И всё. Никакого «как ты». Светлана не обиделась. Она ожидала примерно этого.
Андрей позвонил через месяц. Поговорили минут десять — ни о чем важном. Про его работу, про погоду, про то, что его дочка пошла в первый класс. Про Бориса: «чувствует себя стабильно, ходит на процедуры, говорить стал лучше». Про то, что случилось между ними, — ни слова. Светлана не поднимала. Андрей тоже.
Она ездила к Борису. Сначала раз в неделю, потом раз в две. «Сосновый бор» был действительно хорош — светлые коридоры, живые цветы, персонал вежливый. Борис жил в двухместной палате, соседом у него оказался тихий мужчина после операции на позвоночнике. Они почти не разговаривали, но, кажется, это им подходило.
С Борисом их разговоры были короткие. Он говорил лучше, чем в первые недели, но слова всё равно давались с трудом. Они сидели в холле или, когда погода позволяла, выходили на веранду. Светлана рассказывала что-то — про квартиру, про соседей, про книгу, которую читала. Он слушал. Иногда что-то добавлял. Иногда просто кивал.
Один раз, уже зимой, он спросил:
— Ты не жалеешь?
— О чем?
— О том, как получилось.
Светлана подумала.
— О том, что ты заболел, — жалею. О том, что дети обиделись, — жалею. О своем выборе — нет.
Он смотрел в окно на заснеженный двор.
— Ты всегда была упрямая, — сказал он. Без злобы.
— Ты всегда говорил это как обвинение, — ответила она. — А по-моему, это просто черта характера.
Он чуть улыбнулся — правый уголок рта всё еще опускался, улыбка была кривая. Но это была улыбка.
Дети почти не появлялись в ее жизни. Ирина не звонила совсем. Андрей звонил редко — по делу, когда нужно было решить что-то практическое. Внуки: у Ирины была дочка восьми лет, Маша, которую Светлана видела раз в несколько месяцев; у Андрея — первоклассница. Теперь не видела совсем.
Это было больно. Светлана не притворялась, что нет. Больно, как бывает больно, когда теряешь что-то, что считал само собой разумеющимся. Не катастрофически больно. Просто — больно, как заноза.
Но она не меняла своего решения. Ни разу не подумала всерьез: «может, зря». Она думала о другом: о том, что вся ее жизнь с определенного момента состояла из «надо» и «должна», и эти два слова вытеснили всё остальное. И когда она наконец сказала «не буду», это было не предательство. Это было как первый вдох после долгого нырка.
Ей было пятьдесят семь. Спина болела. Давление держалось на таблетках. Но она была жива, и у нее была своя жизнь — не обрывок чужой, а своя.
Весной она записалась на курс акварели. Не потому что давно мечтала рисовать — она никогда особо не мечтала. Просто увидела объявление в парке, подумала: почему нет. Группа оказалась небольшая — семь человек, большинство старше ее. Преподавательница, лет сорока пяти, говорила спокойно и не делала из живописи высокое искусство: «мажьте, экспериментируйте, ошибайтесь».
Светлана мазала. Ошибалась. Ей нравилось.
После первого занятия она шла домой пешком и думала: это странно — в пятьдесят семь лет делать что-то просто потому, что хочется.
Лето она провела в городе. Жара была сильная, она купила вентилятор, ходила на рынок за утренней зеленью, читала на балконе. Позвонила своей подруге Галине, с которой не разговаривала с зимы — Галина жила в другом конце города, они виделись редко, но созванивались. Галина знала про Бориса, про детей, про сиделку — знала всё, потому что Светлана рассказала сама, когда было совсем тяжело.
— Ну как ты? — спросила Галина.
— Нормально. Рисую.
— Чего?
— Акварели. Цветы, в основном. Плохо получается, но мне всё равно нравится.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
Галина помолчала секунду.
— Слушай, я рада за тебя.
— Да ладно.
— Нет, правда. Ты же сто лет ничего не делала просто так, для себя. Помню, как ты отказалась ехать в санаторий, потому что детей не с кем оставить. Им было уже лет двадцать.
— Андрею двадцать два. Ирине девятнадцать.
— Вот. А ты не поехала.
Светлана засмеялась. Негромко, но всё же.
— Я помню тот санаторий. Горький, в Карелии. До сих пор иногда думаю.
— Поедь сейчас. Куда хочешь.
Это была идея. Светлана ее обдумывала весь август. Куда хочешь. Она не ездила никуда одна — никогда в жизни. Когда-то ездили вместе с Борисом: Крым, один раз Турция — это было давно, лет восемнадцать назад, дети уже выросли, деньги появились. Потом Борис разлюбил ездить, говорил «зачем куда-то, и здесь хорошо», и поездки кончились. Светлана не спорила. Привыкла.
В сентябре она купила билет на поезд до Петербурга. Пять дней. Одна.
Борис к тому времени уже девять месяцев был в «Сосновом бору». Она ездила к нему раз в две недели. Он стал говорить заметно лучше, ходил с тростью по коридору. Медсестра, которая его вела, сказала Светлане, что динамика хорошая.
Перед поездкой она заехала к нему.
— Я в Петербург на пять дней, — сказала она.
Он смотрел на нее.
— Одна?
— Одна.
— Ты никогда одна не ездила.
— Вот первый раз.
Он подумал.
— Ермитаж сходи, — сказал он. — Ты любила.
— Схожу.
— И в кафе какое-нибудь. Хорошее.
— Схожу в кафе.
Он кивнул. Смотрел на нее — долго, как-то иначе, чем обычно.
— Свет, — сказал он.
— Что?
— Ничего. Езди.
Она поняла, что он хотел сказать. Или думала, что поняла. В любом случае она кивнула и поехала.
Петербург оказался холодный и дождливый — сентябрь, что ждать. Но дождь был другой, чем дома: крупнее, пахло морем. Она жила в небольшой гостинице на Васильевском острове, завтракала в маленьком кафе на углу, где делали хорошие круассаны. Эрмитаж занял у нее весь второй день. Она стояла перед картинами так долго, что начинали ныть ноги. Не думала об этом — просто смотрела.
На четвертый день она позвонила Галине.
— Галь, почему я раньше этого не делала?
— Чего?
— Вот этого. Ехать куда хочу. Жить в гостинице. Завтракать одной.
Галина засмеялась.
— Потому что тебе не давали.
— Я сама не давала, — сказала Светлана. — Это честнее.
Вернулась с новым ощущением — не счастья, нет, это слишком громко. Просто ощущением, что жизнь, оказывается, не кончилась в пятьдесят семь. Что впереди еще есть что-то, у чего нет имени, но оно есть.
Андрей позвонил в октябре. Первый раз за несколько месяцев — серьезный звонок, не дежурный.
— Мам, папе стало хуже.
Светлана сидела с книгой, убрала ее на диван.
— Что случилось?
— Пневмония. Он в больнице, не в центре. Они вызвали скорую два дня назад. Я был там вчера.
— Серьезно?
— Да. Он старше, ослабленный… Врачи говорят, неделю понаблюдают. Я думал, тебе надо знать.
— Спасибо, что сказал. Я приеду.
— Мама, не обязательно…
— Андрей, я приеду.
Он не стал спорить.
В больнице было обычное — белые коридоры, запах дезинфекции, женщина в регистратуре, которая смотрела на всех одинаково устало. Борис лежал в палате на четверых. Увидел Светлану и чуть прикрыл глаза — не от усталости, кажется, а от чего-то другого.
— Пришла, — сказал он. Голос был совсем слабый.
— Пришла.
Она посидела час. Держала его за руку. Он дремал, потом просыпался, смотрел на нее. Один раз сказал: «холодно». Она попросила медсестру принести ещё одеяло.
Когда уходила, он открыл глаза.
— Ты скоро опять куда-нибудь поедешь? — спросил он.
— Не знаю. Может, весной.
— Поезжай, — сказал он. — Куда хотела.
— Хорошо, — сказала она.
Пневмонию вылечили. Через три недели его вернули в «Сосновый бор». Светлана приезжала чаще — раз в неделю. Он стал меньше двигаться: сил не хватало, и то восстановление, которое шло первый год, остановилось. Медсестра говорила: «стабильно, но резервы уже другие».
Они с Борисом всё так же сидели в холле или на веранде, когда позволяло. Говорили мало, но это не было тяжелым молчанием. Что-то между ними устаканилось — не наладилось в прежнем смысле, а именно устаканилось, как устаканивается осадок в воде, и она становится прозрачной.
— Ты счастлива? — спросил он однажды. Просто так, без предисловия.
Светлана подумала.
— Я не несчастна. Это, наверное, уже что-то.
Он усмехнулся своей кривой улыбкой.
— Ира тебя не простила?
— Нет.
— Андрей?
— Мы разговариваем. Но по-другому. Как будто дистанция появилась.
— Это из-за меня.
— Из-за всего сразу, — сказала Светлана. — Не только из-за тебя.
— Ты жалеешь, что они обиделись?
— Жалею. Но это не меняет того, что я сделала. И не заставит меня думать, что я была неправа.
Он кивнул медленно.
— Ты сильная, — сказал он.
— Ты всегда говорил это, когда хотел сказать «упрямая».
— Сейчас говорю, что думаю.
Светлана посмотрела на него.
— Тогда спасибо.
Второй инсульт случился через два с половиной года после первого. В «Сосновом бору», ночью. Светлана узнала утром — позвонил Андрей, голос был другой, не как обычно.
— Мам. Папа умер. Ночью.
Она сидела на кухне с телефоном.
— Ты слышишь меня?
— Слышу, — сказала она. — Слышу, да.
— Нас уже предупредили. Мы с Ирой едем туда. Ты…
— Я приеду.
Похороны были тихие. Андрей и Ирина. Две подруги Бориса по работе. Несколько соседей. Кто-то из дальней родни. Светлана стояла у гроба и думала о том, что вот так — просто, без объяснений — закончилось то, что тянулось тридцать два года. Не оборвалось, именно закончилось. Как заканчивается книга: последняя страница, последнее слово, закрываешь.
Ирина к ней не подошла. Стояла с другой стороны, смотрела прямо. Лицо у нее было закрытое — не злое, просто закрытое, как занавешенное окно.
Андрей подошел на кладбище, после.
— Мам. Ты как?
— Нормально.
— Я… — Он помолчал. — Я рад, что ты здесь.
— Куда же я денусь.
Он посмотрел на нее.
— Мам, я всё это время… Я злился. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Но я думал. Долго думал. И не знаю, что правильно. Честно — не знаю.
Светлана посмотрела на его лицо. Ему было тридцать восемь. У него были такие же глаза, как у Бориса в молодости — светло-серые.
— Это нормально — не знать, — сказала она. — Это не та вещь, где есть правильный ответ.
— Ты в этом уверена?
— Нет. Но живу так.
Он кивнул.
Ирина ушла с кладбища, не попрощавшись с матерью. Светлана видела, как она садилась в машину — прямая спина, быстрые движения. Она не окликала ее.
После похорон жизнь вернулась к своему ходу — или скорее к тому ходу, который Светлана выстроила за последние два года. Акварели она бросила зимой — не потому что надоело, а потому что записалась на курс испанского, и на оба не хватало времени. Испанский давался тяжело: она путала глаголы, произношение было смешное по ее собственной оценке. Но что-то в этом было приятное — снова быть начинающим, снова не знать, и это нормально.
Весной, как и говорила Борису, поехала. На этот раз — в Грузию, на две недели. Одна. Тбилиси, Кахетия, немного Батуми. Она шла по старым улицам, ела хачапури в небольших заведениях, где за соседним столом обедали местные семьи, пила вино на открытых верандах. Смотрела на горы.
Никто не звонил и не требовал отчетов. Это было странно ощущать — не плохо, просто непривычно. Пятьдесят восемь лет, а она только сейчас научилась никому не объяснять, где находится.
Галина написала: «Завидую тебе белой завистью». Светлана ответила: «Приезжай в следующий раз». Галина ответила смеющимся смайликом и: «Подумаю».
Из Грузии Светлана привезла маленький глиняный кувшин и платок с грузинским орнаментом. Поставила кувшин на полку в комнате, где раньше стоял телевизор, который Борис смотрел каждый вечер. Телевизор она убрала в шкаф — всё равно почти не смотрела.
Ирина не звонила. Прошло три года с того дня, когда Борис попал в «Сосновый бор». После похорон — тишина. Светлана знала через Андрея, что Ирина сказала: «мамы у меня больше нет». Это была фраза, которую нельзя было взять обратно и нельзя было сделать вид, что ее не было.
Светлана думала об этом иногда. Особенно вечерами, когда было тихо. Маша — восьмилетняя, нет, теперь уже одиннадцатилетняя внучка — росла где-то там, за закрытой дверью. Это было тяжело. Пожалуй, тяжелее всего.
Но она не позвонила Ирине и не написала. Ни разу. Потому что хорошо знала: Ирина не хочет разговора — она хочет признания вины. А вины Светлана в себе не чувствовала. Была ли это правда, была ли это ложь, которую она себе рассказывала, — она сама не всегда понимала. Но жить с ощущением «я сделала то, что могла» было возможно. Жить с ощущением «я была неправа» — нет.
Однажды, уже на второй год после смерти Бориса, она встретила в аптеке Нину Петровну — соседку с пятого этажа, которую знала лет двадцать. Нина Петровна похоронила мужа восемь лет назад, ухаживала за ним сама, год, пока он лежал.
— Светочка, как ты? — сказала Нина Петровна. — Слышала про Бориса. Соболезнования.
— Спасибо, Нина Петровна.
— Тяжело, небось? Одна теперь.
— Справляюсь.
Нина Петровна помолчала, покупая лекарства. Потом обернулась.
— Слушай, а правда, что ты его в центр отдала? Мне соседки говорили.
— Правда, — сказала Светлана.
— И не жалеешь?
— Нет.
Нина Петровна посмотрела на нее долго. Не осуждающе — скорее с каким-то другим выражением, которое Светлана не сразу разгадала. Потом сказала тихо:
— Я своего сама. Год. Думала, так надо. А потом инвалидом стала — спина, три операции. Еле хожу.
— Нина Петровна…
— Нет, я не в упрек тебе. Я просто…
Она не договорила. Взяла сдачу, кивнула и ушла.
Светлана стояла у кассы и думала об этом разговоре долго. Нина Петровна год ухаживала сама — и теперь с трудом ходит. Светлана наняла сиделку — и стоит здесь, в шестьдесят лет, без больной спины. Это была не победа и не правота. Это было просто так.
Андрей приехал в ноябре, через год с небольшим после похорон. Без предупреждения — позвонил снизу: «Мам, я у подъезда, можно зайти?».
Она открыла дверь. Он стоял в коридоре, смотрел на квартиру — на глиняный кувшин на полке, на испанский учебник на столе, на акварельные листы, которые она снова начала, — смотрел, как смотрят на то, что изменилось.
— Ты испанский учишь?
— Уже год.
— Зачем?
— Не знаю. Нравится.
Он прошел, сел на диван. Светлана поставила чайник.
— Мам, — сказал он после паузы. — Я хочу сказать кое-что.
— Говори.
— Я злился. На тебя. Долго. Не за папу даже, а за то… что ты казалась мне чужой. Что я не понимал тебя.
— И сейчас понимаешь?
— Нет, — сказал он честно. — До конца нет. Но я думаю… я думаю, что злился, может, не за то. Что ты что-то неправильное сделала, а за то, что ты сделала что-то, что я не ожидал. Что мама может так.
Светлана налила чай. Поставила чашки.
— Ты ожидал другого?
— Я ожидал, что ты… не знаю. Будешь плакать. Страдать. А ты поехала в Петербург.
— Я страдала, — сказала Светлана. — По-своему. Просто не напоказ.
Андрей взял чашку.
— Ира до сих пор…
— Знаю.
— Она не изменит мнения. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Это не больно?
Светлана посидела с этим вопросом.
— Больно, — сказала она. — Не каждый день, но больно. Маша растет. Я ее не вижу. Это больно.
— Она могла бы позвонить сама.
— Могла. Но не позвонит. Потому что это значило бы, что ее мать была права. А она не готова так думать.
— А ты была права?
Светлана посмотрела на сына.
— Я сделала то, что могла. Не больше и не меньше. Права или нет — это ты сам решай. Я уже не буду.
Андрей кивнул. Они пили чай молча.
— Как Настя? — спросила Светлана. Его жена.
— Нормально. Хочет на море летом.
— Езжайте.
— Может, поедем. Если деньги будут.
— Езжайте, — повторила она. — Откладывают только те, кто думает, что успеют потом.
Он усмехнулся.
— Это ты про папу?
— Это я про всех нас.
Когда он уходил, они обнялись в коридоре. Коротко, немного неловко — они не были привычны к этому. Но всё же.
— Я буду звонить чаще, — сказал он.
— Хорошо.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире было тихо. На полке стоял грузинский кувшин. На столе лежал испанский учебник, раскрытый на двадцать третьем уроке — тема «Путешествия».
Она оторвалась от двери, прошла на кухню, посмотрела в окно. Ноябрь, темнеет рано. Во дворе горел фонарь, под ним мальчик лет десяти гонял мяч — один, без компании.
Светлана смотрела на него и думала о том, что через четыре месяца ей исполнится шестьдесят. Что она уже нашла тур в Португалию — Лиссабон, десять дней, в апреле. Что испанский всё-таки пригодится. Что в следующем году хочет попробовать рисовать маслом — акварель освоила, пора двигаться дальше.
Думала о том, что Ирина, может, когда-нибудь позвонит. Может, нет. Это не в ее власти.
Думала о Борисе. О том, каким он был в молодости — смешливый, легкий, с этими своими светло-серыми глазами. О том, как они поехали в Крым первый раз, еще не женатые, и он купил ей на рынке смешную шляпу с цветами, и она засмеялась, и он сказал: «Носи, тебе идет». Она не носила — куда в такой шляпе. Но он купил, и она это помнила.
О том, что тридцать два года — это долго. И что в этих годах было всякое: и хорошее, и то, о чем не хочется помнить. И что оба они делали ошибки — по-разному, в разные стороны. И что примириться с этим — не значит сказать «всё было хорошо». Значит просто принять, что было то, что было.
Мальчик внизу забил мяч в решетку ограды и поднял руки, будто это был настоящий гол. Потом оглянулся — показать кому-то. Но вокруг никого не было.
Светлана отошла от окна, взяла учебник, нашла двадцать третий урок. Села за стол.
«Лиссабон находится на западном побережье. Город известен своими…»
Она читала, подчеркивала незнакомые слова. За окном горел фонарь.
Прошло еще полгода. Португалия случилась — всё было именно так, как она представляла, и немного иначе. Лиссабон оказался круче, чем она думала, в прямом смысле: город на холмах, ноги к вечеру гудели. Она ела пастель де ната в маленьких кафе, стояла над Атлантикой на мысе Рока, смотрела на горизонт. Думала: вот он, край Европы. Дальше — вода.
Андрей звонил раз в две недели, как обещал. Иногда чаще. Они разговаривали по-другому, чем раньше: не только о делах, о жизни. Она рассказывала про Португалию, он рассказывал про свою дочку — как та пошла на плавание, как ей нравится. Светлана слушала и думала: вот внучка растет, и это хорошо, даже если видит ее редко.
Про Ирину не говорили. Это была закрытая дверь, которую оба знали, видели, но не трогали.
В июне Светлане позвонил незнакомый номер. Она подняла трубку.
— Алло.
Молчание секунду. Потом:
— Это Маша.
Светлана остановилась посреди комнаты.
— Маша?
— Да. Ваша внучка. — Голос был детский, немного напряженный. Ей было одиннадцать лет. — Я нашла ваш номер у папы в телефоне. Папы Андрея. Он не знает, что я звоню.
— Понятно, — сказала Светлана. Голос у нее был спокойный. Она заставила себя быть спокойной. — Как ты, Маша?
— Нормально. Я… я просто хотела узнать, как вы.
— Хорошо. Я только что вернулась из Португалии.
— Откуда?
— Это страна такая. В Европе. Там на холмах живут и едят вкусные пирожные с кремом.
— Красиво?
— Очень.
Молчание.
— Бабушка, — сказала Маша. — Мама говорит, что вы сделали плохое. Я долго думала. Я не знаю, плохое или нет. Я маленькая ещё.
Светлана закрыла глаза на секунду.
— Ты не маленькая, Маша. Ты думаешь — это уже много.
— Вы злитесь на маму?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— Почему?
Светлана подошла к окну. Лето, двор зеленый, кто-то идет с собакой.
— Потому что она делает то, что считает правильным. Как и я делала то, что считала правильным. Мы просто по-разному думаем.
— А кто из вас прав?
— Не знаю, Маша.
— Правда не знаете?
— Правда. Это такой вопрос, на который нет одного ответа. Разные люди ответят по-разному.
Маша помолчала.
— Я бы хотела вас увидеть, — сказала она наконец. Тихо, будто пробовала слова на вкус.
— Я тоже, — сказала Светлана.
— Но мама не разрешит.
— Знаю.
— Что тогда?
Светлана смотрела во двор. Женщина с собакой остановилась у скамейки, пес нюхал что-то в траве.
— Тогда ты вырастешь, — сказала Светлана. — И сама решишь, как хочешь. Никто не сможет запретить.
— Это долго, — сказала Маша.
— Да. Долго.
Молчание было долгим. Потом Маша сказала:
— Ладно. Я пойду, мама скоро придет.
— Иди. Маша.
— Что?
— Спасибо, что позвонила.
Снова молчание — секунда, две.
— Пока, бабушка.
— Пока.
