И ты опять промолчал?
Голос Лены был тихим, но от этого только более звенящим в наступившей после ухода свекрови тишине. Стас поморщился, не отрывая взгляда от мельтешащих на экране футболистов.
— Лен, ну что ты начинаешь? Мама же…
— …хотела как лучше? — закончила за него Лена, с силой протирая столешницу. В воздухе всё ещё витал густой запах зинаидиных пирожков с капустой, и этот запах въедался в мебель, в одежду, в саму кожу. — Я знаю. Она всегда хочет как лучше. Например, когда рассказывает мне, как правильно гладить твои рубашки. Или когда приносит трёхлитровую банку борща, потому что мой, цитирую, «жидковат и для мужика не годится».
— Ну вкусный же борщ, — пробормотал Стас, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Вечер пятницы, он пришёл с работы, еле ноги волоча. Хотелось просто тупо смотреть в ящик и чтобы никто не трогал. Но приехала мама. А теперь вот Лена.
— Дело не в борще, Стас! — Лена швырнула тряпку в раковину. — Дело в том, что она сказала твоему двоюродному брату по телефону, пока ты был в туалете.
Стас напрягся. Вот это уже что-то новенькое.
— И что она ему сказала?
— Что твоя Леночка в очередной раз извела мою кровиночку, и что ты похудел, и что я, наверное, тебя голодом морю. «Кровиночка» — это ты, если что.
На лице Стаса отразилась борьба — он пытался сохранить невозмутимость, но уголки губ предательски поползли вверх.
— Кровиночка, не иначе, — фыркнула Лена, но в её глазах не было смеха. Только усталость. — Тридцать пять лет кровиночке, а мама до сих пор сокрушается, что сын похудел. Стас, я клянусь, я кормлю тебя три раза в день. И ты не похудел ни на грамм.
— Лен, да она просто переживает. Ты же знаешь, как она ко мне относится.
— Вот именно! — воскликнула Лена. — Она относится к тебе, как к пятилетнему мальчику. А я, соответственно, злая воспитательница, которая отобрала у него любимую игрушку. И ты стоишь и молчишь, когда она при мне это говорит!
— Да что я должен был сказать? Мам, ты не права, Лена готовит как богиня? Она бы обиделась! — Стас наконец оторвался от телевизора и сел на диване. — Ты хочеis, чтобы я с матерью поссорился?
— Я хочу, чтобы ты меня защитил! — Лена подошла к нему, её голос дрогнул. — Просто сказал бы: «Мам, не говори так про мою жену». Всё! Одна фраза. Но ты даже этого не можешь. Потому что боишься расстроить Зинаиду Павловну. А то, что твоя жена ходит весь вечер с ощущением, будто её прилюдно в грязи вываляли, — это нормально.
Он тяжело вздохнул, потёр лицо руками.
— Лен, ну хватит. Она моя мать. Она пожилой человек. У неё характер такой, ты же знаешь. Что теперь, не общаться с ней?
— Я не прошу не общаться. Я прошу обозначить границы. Это — наша семья. Я и ты. А она — гость. Любимый, желанный, но гость. И вести себя должна соответственно.
— Ты преувеличиваешь. Всегда.
Лена отступила на шаг. Её лицо стало жёстким, чужим.
— Нет, Стас. Это ты всё преуменьшаешь. И знаешь что? Я устала. Устала чувствовать себя приложением к твоему сыновьему долгу. Поэтому вот тебе моё слово: если в следующий раз, когда твоя мама решит меня «поучить жизни», ты промолчишь — я соберу вещи.
— Опять ультиматумы, — недовольно протянул Стас. — Тебе лишь бы скандал устроить.
— Это не скандал. Это предупреждение, — отрезала Лена. — И я не шучу.
Она развернулась и ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Стас остался сидеть на диване. В воздухе плыл приторный капустный дух. В телевизоре орали комментаторы. А он вдруг почувствовал себя отчаянно одиноким.
***
Неделя прошла в обманчивом мире. Стас, видимо, понял, что перегнул палку. Принёс Лене букет её любимых белых тюльпанов, сводил в кино на выходных, даже пару раз помыл за собой посуду. Лена оттаяла. В глубине души она надеялась, что её слова до него дошли. Что он наконец понял: их семья — это приоритет.
Всё рухнуло в следующую среду. Вечером, когда они ужинали, у Стаса зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». Стас бросил на Лену быстрый, виноватый взгляд и нажал на приём.
— Да, мам, привет… Нормально… Нет, не устал… Лена? Да, тут, рядом. Ужинаем… Что? Пылесос? — Стас вдруг напрягся, его взгляд заметался по кухне, будто в поисках спасения. — А… ну да, хороший… Что значит — наш?
Лена перестала жевать. Она смотрела на мужа, и холодная уверенность сжимала её сердце.
— Да нет, мам, не надо было… Ну как зачем? Ну я же не просил… Я просто сказал, что старый барахлит… Конечно, спасибо! Огромное спасибо! — затараторил Стас, вставая из-за стола и отходя к окну. — Обязательно заедем в субботу. Да, и тебя с прошедшим! Ну да, знаю, что вчера, но лучше поздно… Ага, давай, пока.
Он положил трубку и обернулся. На его лице была нарисована вымученная радость.
— Представляешь, мамка нам пылесос новый купила! Помнишь, я говорил, что наш старый что-то плохо тянет? А тут у неё вчера день рождения был, ей на работе премию дали. Вот она и решила…
— То есть ты ей нажаловался, что у нас пылесос плохой? — ледяным тоном спросила Лена.
— Да не жаловался я! — возмутился Стас. — Просто к слову пришлось. Она спросила, как дела, я и сказал.
— «Как дела? Да вот, Лена меня плохо кормит, рубашки не гладит, а ещё и пылесос у нас старый, в грязи живём», — так, что ли?
— Ты опять начинаешь! — взвился Стас. — Я для семьи стараюсь! Тебе же лучше будет, новый пылесос, мощный. А ты нос воротишь. Неблагодарная какая-то.
Это слово — «неблагодарная» — стало последней каплей. Его любимое слово. Точнее, мамино.
— Я неблагодарная? — Лена медленно поднялась. — Стас, а почему ты своей маме, пенсионерке, позволяешь покупать нам в дом дорогую технику? Почему ты, здоровый тридцатипятилетний мужик, не сказал ей: «Мам, спасибо, но мы сами купим»?
— А что такого? Она помочь хочет!
— Это не помощь, Стас! — её голос сорвался на крик. — Это контроль! Это способ показать мне, что я плохая хозяйка. Это способ залезть в нашу жизнь с ногами и сказать: «Смотрите, как я о вас забочусь, а эта ваша Лена…» Почему ты не понимаешь таких простых вещей?
— Потому что это неправда! Это твои домыслы! Ты просто ненавидишь мою мать!
— Я её не ненавижу, — спокойно, но с огромным напряжением ответила Лена. — Я ненавижу то, что ты позволяешь ей делать с нашей семьёй. Ты не муж, Стас. Ты — сын своей мамы, который по недоразумению живёт со мной.
Он смотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Нормально вообще? После всего, что я для тебя делаю?
— Это ты называешь «делать»? — горько усмехнулась Лена. — Молчать, когда меня унижают? Позволять твоей маме решать, какой у нас будет пылесос и какой густоты суп?
Она вдруг развернулась и пошла в кладовку. Через минуту вышла оттуда с коробкой, в которой лежали новые, ни разу не использованные кастрюли с цветочным узором. Мамин подарок на прошлый Новый год. Поставила коробку у двери. Потом принесла из ванной пачку полотенец с вышитыми лебедями — ещё один «дар». И, наконец, водрузила сверху небольшой кофейный сервиз.
— Что ты делаешь? — ошарашенно спросил Стас.
— Завтра утром ты берёшь машину, и мы едем к Зинаиде Павловне, — отчеканила Лена. — Ты вежливо благодаришь её за пылесос и все остальные подарки, а потом так же вежливо объясняешь, что мы взрослые люди и в состоянии сами купить себе всё необходимое. И возвращаешь ей всё это барахло.
Стас смотрел на неё, потом на гору вещей у двери, потом снова на неё.
— Ты с ума сошла, — выдохнул он. — Она же… она же в обморок упадёт.
— Это её проблемы, — холодно ответила Лена. — Я тебя предупреждала. Ты не заступился за меня по телефону. Теперь у тебя есть шанс сделать это лично. И если ты этого не сделаешь… ты знаешь, что будет.
Она молча убрала со стола тарелки. Стас стоял посреди кухни, растерянный и злой. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Ему впервые в жизни предстояло выбрать.
***
Квартира Зинаиды Павловны пахла валокордином, свежей выпечкой и старостью. Всюду салфеточки, фарфоровые слоники, фотографии маленького Стасика в рамочках. Лена чувствовала себя здесь чужеродным элементом. Особенно с этими коробками.
Стас нёс пылесос. Его лицо было серым. Он всю дорогу молчал, только один раз буркнул: «Ты ещё пожалеешь об этом».
Дверь открыла сама Зинаида Павловна. Увидев их, она просияла.
— Стасик, Леночка! А я как раз пирог с яблоками испекла! Проходите! Ой, а это что? — она указала на коробки.
Лена глубоко вдохнула и выступила вперёд.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна. Мы на минутку. Я привезла вам ваши вещи.
Улыбка сползла с лица свекрови. Она удивлённо переводила взгляд с Лены на Стаса, потом на коробки.
— Леночка, какие вещи? Ты что, с ума сошла?
— Это ваши кастрюли, полотенца и сервиз. И пылесос, который вы купили, — спокойно перечисляла Лена. — Спасибо вам большое, это очень щедро, но мы не можем это принять.
Зинаида Павловна схватилась за сердце.
— Что значит — не можете? Я вам от всей души… Я на Стасика премию потратила, хотела, чтобы ему легче было… А ты… ты…
Она повернулась к сыну. В её глазах стояли слёзы.
— Стасик, что происходит? Что эта женщина делает?
Все взгляды скрестились на Стасе. Лена смотрела на него с надеждой и мольбой. Мать — с упрёком и требованием. Стас стоял, вцепившись в коробку с пылесосом, как в спасательный круг. Он потел.
— Стас, — тихо позвала Лена. — Скажи хоть слово.
И он сказал.
— Мам, ну что ты… — начал он жалобным, детским тоном. — Лена, ну правда, мама же хотела как лучше.
Лена замерла. Мир сузился до одной этой фразы. Он не просто не выбрал её. Он повторил ту самую фразу, с которой всё началось. Фразу, которая была паролем к его трусости.
Зинаида Павловна, почувствовав поддержку сына, мгновенно перешла в наступление.
— Неблагодарная! — зашипела она на Лену. — Я ей от всей души, а она нос воротит! Стасика моего изводишь, вижу же! Совсем отощал! Вон, даже вещи в доме купить не можешь, матери приходится помогать!
Лена больше не слушала. Она смотрела на Стаса. На его опущенные глаза, на то, как он съёжился под напором матери. И в ней не было ни злости, ни обиды. Только безмерная, ледяная жалость. К нему. И к себе, потратившей на этого человека шесть лет жизни.
— Я всё поняла, — тихо сказала она.
Потом развернулась и пошла к выходу. Никто не пытался её остановить. Зинаида Павловна продолжала что-то кричать ей в спину про эгоизм и чёрную неблагодарность. Стас молчал.
Уже на лестничной клетке Лена услышала его голос, тонкий, почти плачущий:
— Мам, дай валокордина…
***
Вернувшись в свою — уже, наверное, не свою — квартиру, Лена первым делом достала с антресолей большой чемодан на колёсиках. И начала методично, без суеты, складывать в него свои вещи. Футболки — к футболкам, джинсы — к джинсам. Косметику — в отдельную сумку. Вот книга, которую она не дочитала. Она отложила её в сторону. Дочитывать уже не будет, ассоциации слишком тяжелы.
Через час, когда чемодан был почти полон, в замке заскрежетал ключ. Вошёл Стас. Без пылесоса. Увидев Лену и раскрытый чемодан, он замер на пороге.
— Лен, ты чего? Куда ты собралась?
— Я ухожу, Стас, — спокойно ответила она, защёлкивая замки чемодана. — Как и обещала.
— Да из-за чего? Из-за пылесоса? — в его голосе смешались растерянность и раздражение. — Лен, это глупо!
— Дело не в пылесосе, — она посмотрела ему прямо в глаза. — И даже не в твоей маме. Дело в тебе.
— Во мне? — опешил он. — А что я сделал?
— Ты ничего не сделал, Стас. В этом-то и проблема. Ты годами ничего не делаешь. Я всегда для тебя была на втором месте. После мамы. После твоих друзей. После футбола. Я это терпела, потому что любила тебя. Но сегодня я поняла — для тебя нет никакой «нашей семьи». Есть ты и твоя мама. А я — просто временная квартирантка.
— Это неправда! — крикнул он. — Я люблю тебя! Я просто… ну, не хотел маму обижать. Она старенькая, болеет…
— Она не болеет, она тобой манипулирует, — отрезала Лена. — А ты ей это позволяешь. Потому что так удобно. Потому что не хочешь взрослеть, не хочешь брать на себя ответственность.
Она взяла сумку с косметикой и положила сверху на чемодан.
— Я вызову такси. Можешь не помогать.
— Лена, постой! — он шагнул к ней, его лицо исказилось от страха. — Не уходи! Я поговорю с мамой! Я всё ей скажу!
— Поздно, Стас.
— Да почему поздно-то?! — взмолился он. — Я изменюсь! Честно! Хочешь, к психологу пойдём?
Она посмотрела на него, и её губы тронула печальная улыбка.
— Психолог тебе скажет то же самое, что и я. Что тебе нужно сепарироваться от мамы. Но ты не захочешь. Ты побоишься её «обидеть». Прощай, Стас.
Лена выкатила чемодан в прихожую, надела туфли. Стас стоял посреди комнаты и смотрел на неё потерянным взглядом. Она достала из кармана ключ и положила его на тумбочку.
— Не провожай, — сказала она и открыла дверь.
Шагнув за порог, она закрыла её за собой. Громкий щелчок замка прозвучал как финальный аккорд.
Стас остался один в пустой прихожей. В тишине раздался писк его телефона. Он достал его. На экране светилось «Мама». Он сглотнул и нажал на приём.
— Да, мам… — сказал он севшим голосом. — Нет, всё нормально… Просто Лена… ушла.
