– Леночка, ты эти салфетки бережёшь, что ли? Одна сиротливо лежит.
Людмила Павловна ткнула в бумажный треугольничек ухоженным пальцем с безупречным французским маникюром. Лена, ставившая на стол сковороду с дымящейся картошкой, вздрогнула.
– Там целая пачка в шкафчике, Людмила Павловна, – ровно ответила она. – Сейчас принесу.
– Да не сейчас, сейчас мы уже есть будем, – вмешалась Катя, золовка. Она развалилась в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво ковыряла вилкой в тарелке с салатом. – Мама имеет в виду, что ты как бы не очень подготовилась. Гости пришли, а на столе шаром покати.
Лена молча поставила сковороду на деревянную подставку.
– Витенька, ну ты посмотри, – не унималась свекровь, обращаясь к сыну. – Ну что это за стол? Салат этот майонезный, картошка жареная… Мы же не на даче у дяди Бори, в конце концов. Могли бы хоть курочку запечь. Ты ведь жене деньги даешь?
Витя, до этого момента увлеченно копавшийся в телефоне, смущенно поднял глаза.
– Мам, ну нормально всё. Ленка весь день на ногах. Устала, наверное.
– Вот именно! Весь день на ногах, а на столе – пшик, – хмыкнула Катя. – Я бы на твоем месте, брат, задумался. А то так и будешь всю жизнь жареную картошку есть.
Лена разложила картошку по тарелкам. Себе насыпала совсем немного. Аппетита не было, да и зачем, если через пару минут начнут обсуждать её фигуру.
– Да вкусная картошка, мам, ты попробуй, – Витя с энтузиазмом наколол на вилку румяный кусочек. – С лучком, как ты любишь.
– Люблю-то люблю, – вздохнула Людмила Павловna, – но не в воскресенье же, когда семья в сборе. Хочется чего-то праздничного, душевного. Чтобы стол ломился. А у вас тут… минимализм.
– Ага, минимализм в еде и максимализм в ипотеке, – поддакнула Катя и многозначительно посмотрела на стены. – Всё в эту квартиру вгрохали. Зато своя. Ну, то есть, Витькина.
Лена села за стол. Её стул стоял напротив окна, и солнце било прямо в глаза. Она прищурилась. Казалось, вместе с солнечными лучами в квартиру проникала и уличная суета – шум машин, крики детей, лай собаки. Но всё это было ничто по сравнению с удушливой атмосферой за их семейным столом.
– Ну, квартира не только Витькина, – медленно произнесла она.
Людмила Павловна тут же отложила вилку. Её лицо приняло скорбное выражение.
– Леночка, деточка, ну давай не будем. Ты же знаешь, что на эту квартиру мои родители копили. Всю жизнь себе во всем отказывали. Это, можно сказать, семейное гнездо.
– Семейное гнездо, на которое вы дали триста тысяч в качестве первоначального взноса, – так же тихо поправила Лена. – А остальные четыре миллиона мы взяли в ипотеку. Которую платим из нашей общей зарплаты.
– Вот! – Катя торжествующе стукнула ладонью по столу. – Сама сказала! Платите! А кто больше зарабатывает, а? Мой брат вкалывает как проклятый в своем IT, а ты сидишь в своей библиотеке за три копейки. Это Витькина квартира, а ты тут, так сказать, на птичьих правах.
Витя поперхнулся.
– Кать, ты чего несешь? Лена моя жена! Какие птичьи права?
– А такие! – не сдавалась сестра. – Завтра, не дай бог, разведетесь, и куда она пойдет? С голым задом на улицу? Правильно, потому что квартира твоя. Юридически, может, и общая, а по-человечески – твоя.
Лена молча жевала свою картошку. Она смотрела прямо перед собой, на обои с блеклым цветочным узором. Она помнила, как они с Витей выбирали их. Три часа спорили в строительном магазине. Он хотел что-то современное, графичное. Она – что-то уютное, домашнее. В итоге сошлись на компромиссе, который не нравился обоим. Как и многое в их жизни.
– А я считаю, что Витеньке пора подумать о будущем, – веско произнесла Людмила Павловна. – Вот ты, Леночка, получаешь копейки. А если забеременеешь? Сядешь ему на шею полностью. А ипотека? А ремонт еще не доделан? Мы с Катей тут посовещались…
Она сделала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Витя напрягся. Лена продолжала жевать, глядя в стену.
– Мы считаем, что Лене надо найти работу получше, – закончила свекровь.
– Мам, где она найдет работу получше? – устало спросил Витя. – Она библиотекарь по образованию, любит книги. Куда ей идти? В «Пятерочку» на кассу?
– А хоть бы и на кассу! – воскликнула Катя. – Там сейчас больше платят, чем в вашей интеллигентской богадельне. Хоть какая-то польза будет. А то сидит, книжки перебирает, а мужик на нее пашет.
– Я тоже работаю, – голос Лены стал еще тише, почти превратился в шепот.
– Ой, не смеши мои тапочки! – фыркнула Катя. – Твоя работа – это хобби. Сидеть в тишине, пылью дышать. А мой брат код пишет, мозгами ворочает, чтобы ты тут картошечку жарила!
– Кстати, о картошечке, – снова вступила Людмила Павловna. – Леночка, а помнишь, ты у нас в прошлом году на ремонт занимала? Пятьдесят тысяч. Ты когда возвращать думаешь?
Витя вскинулся.
– Мам, какой ремонт? Мы же решили, что это подарок…
– Подарки делают детям, Витенька, – отрезала мать. – А Лена нам не дочь. Она взяла в долг. И долги надо отдавать. Особенно когда живешь в квартире моего сына и ешь за его счет.
Лена медленно положила вилку на тарелку. Звякнул металл о фаянс. Она так же медленно промокнула губы той самой сиротливой салфеткой. Потом подняла глаза. Пустые, спокойные глаза.
– Пятьдесят тысяч, говорите? – спросила она.
– Ну да, – насторожилась Людмила Павловна.
– Пятьдесят тысяч рублей, – повторила Лена и встала из-за стола.
Она молча прошла в спальню. Из-за стола ей вслед неслись недоуменные реплики.
– Куда это она?
– Вить, она у тебя всегда такая странная?
– Наверное, за деньгами пошла. Хоть это сообразила.
Лена вернулась через минуту. В руках у неё была синяя папка-скоросшиватель. Она положила папку на стол рядом со своей тарелкой.
– Значит, так, – её голос больше не был тихим. Он был ровным, металлическим, без единой эмоции. – Начнем с главного. С квартиры.
Она раскрыла папку. Достала первый документ – договор купли-продажи.
– Вот, Людмила Павловна, посмотрите внимательно. Видите? Договор купли-продажи квартиры номер семьдесят два по улице Ленина, дом пять. Видите дату? Двадцать первое мая две тысячи шестнадцатого года. А вот покупатель. Прочитайте вслух, пожалуйста.
Свекровь, близоруко щурясь, наклонилась над документом.
– Хорькова… Елена… Игоревна.
– Моя девичья фамилия, – пояснила Лена. – С Витей мы познакомились, напоминаю, в сентябре две тысячи шестнадцатого. А поженились в две тысячи семнадцатом. Квартира куплена мной до брака. На деньги, оставшиеся мне в наследство от бабушки. Она моя. Не общая. Не Витина. Моя.
В комнате повисла тишина. Было слышно только, как на улице с визгом тормозов проехала машина.
– Как… твоя? – растерянно пробормотал Витя. – Лен, ты чего? Мы же вместе покупали…
– Нет, Витя. Я покупала. Ты потом в неё въехал, и мы начали жить вместе. А твои родители, – она перевела взгляд на свекровь, – дали нам триста тысяч рублей. Не на покупку квартиры, потому что она уже была куплена. А на ремонт.
– Но… ипотека… – пролепетала Катя.
– Нет никакой ипотеки, – отчеканила Лена. – И никогда не было. Деньги, которые ты, Витя, каждый месяц переводил на «ипотечный счет», на самом деле шли на мой личный накопительный счет. Я решила, что раз уж ты так уверен, что у нас ипотека, то пусть будет. Только не банку, а в семейный бюджет. В мой бюджет.
Витя смотрел на жену так, словно видел её впервые. Его лицо стало белым, как скатерть.
– Лена… ты… ты мне врала? Все эти годы?
– Я не врала. Я просто не говорила всей правды, – её голос был холоден, как лед. – Потому что если бы ты и твоя семья знали, что это моя квартира, вы бы съели меня с потрохами еще пять лет назад. А так – вы всего лишь попили мне кровь. Это был управляемый риск.
Людмила Павловна, кажется, пришла в себя первой.
– Ну хорошо, – её голос дрожал от злости. – Квартира твоя. Но ремонт-то! Ремонт делал Витенька! Он вложил сюда душу и деньги!
– Точно? – Лена достала из папки толстую стопку чеков и квитанций, скрепленных скрепкой. – А вот это, по-вашему, что?
Она начала выкладывать их на стол один за другим.
– Обои. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Оплачено моей картой. Ламинат. Пятьдесят две тысячи. Оплачено моей картой. Сантехника в ванную. Сто семь тысяч. Снова я. Новая кухня. Двести двадцать тысяч. Оплачено мной по безналу. Вся бытовая техника…
Она выложила еще пачку чеков.
– …холодильник, стиральная машина, посудомойка, телевизор. Все куплено мной. Всё, вплоть до этой скатерти и этих тарелок, из которых вы сейчас едите.
– А Витенька?! – взвизгнула Катя. – Он что, ничего не покупал?!
– Покупал, – кивнула Лена. – Вот. Игровой компьютер за сто восемьдесят тысяч. Вот. Игровая приставка за пятьдесят. И вот еще – годовая подписка на какие-то танчики, двенадцать тысяч. Все это он оплачивал со своей зарплаты. Ах да, еще еда. Еду мы покупали пополам.
Она сделала паузу, обводя взглядом оцепеневших родственников.
– А теперь, Людмила Павловна, перейдем к самому интересному. К долгу.
Лена достала из папки последний документ. Обычный лист А4, исписанный от руки.
– Ваша расписка. На пятьдесят тысяч рублей. Вы же помните, как вы мне её писали? Я тогда сказала, что мне для бухгалтерии на работе нужно, отчитаться. Вы еще посмеялись, мол, ну пиши-пиши, все равно свои люди.
Она положила расписку перед свекровью.
– Так вот, Людмила Павловна. Долг платежом красен. Как вы верно заметили. Пятьдесят тысяч. Срок возврата в расписке не указан, а значит, по закону, я могу потребовать его в любой момент. Я требую. Сейчас. Плюс проценты за пользование чужими денежными средствами. Ставка рефинансирования у нас сейчас, кажется, шестнадцать процентов годовых. За год… это получается восемь тысяч. Итого пятьдесят восемь тысяч.
– Ты… ты с ума сошла! – задохнулась Людмила Павловна. Её лицо пошло красными пятнами. – Какие проценты?! Какие деньги?! Мы же семья!
– Семья – это когда друг другу помогают, а не когда одни топят других, чтобы самим было комфортнее, – железным тоном ответила Лена. – Семья – это когда радуются успехам, а не завидуют квартире. Семья – это когда благодарят за обед, а не критикуют меню. То, что здесь происходит, – не семья. Это театр абсурда, в котором мне надоело играть роль бессловесной декорации.
Она повернулась к мужу. Витя сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону.
– Витя, я даю тебе и твоим родственникам ровно час, – сказала Леna. – За этот час ты должен собрать свои вещи. Свой компьютер, свою приставку и свои танчики. После этого вы все вместе покидаете мою квартиру. Людмила Павловна, у вас есть месяц, чтобы вернуть мне долг. Если через месяц денег не будет, эта расписка отправится в суд. А там к сумме долга прибавятся еще судебные издержки. Время пошло.
Лена взяла свою тарелку с остывшей картошкой и ушла на кухню. Там она спокойно вымыла посуду, протерла её и поставила в сушилку. Из комнаты доносились крики, всхлипы и ругань. Людмила Павловна называла её аферисткой и змеей, пригретой на груди. Катя материлась и требовала от Вити «поставить эту мымру на место». А Витя… Витя что-то невнятно блеял, пытаясь успокоить то мать, то сестру, то, кажется, самого себя.
Через сорок минут он появился на пороге кухни. Глаза красные, лицо опухшее.
– Лен… ты серьезно? – спросил он дрожащим голосом.
– Более чем, – ответила она, не поворачиваясь.
– Но… как же мы? Как же наша семья?
– А у нас была семья, Витя? – Лена обернулась. – Семья – это когда муж защищает жену от нападок. А ты все эти годы только и делал, что просил меня «потерпеть», «не обращать внимания» и «войти в положение». Твои мама и сестра годами вытирали об меня ноги, а ты стоял рядом и улыбался. Я устала, Витя. Я просто устала.
– Но ты же меня обманывала! – в отчаянии воскликнул он. – С квартирой, с ипотекой…
– Я защищалась. Как могла. Потому что знала, что ты меня не защитишь. И оказалась права.
– И что теперь? – его голос сорвался на всхлип. – Ты меня выгоняешь?
– Я предлагаю тебе выбор. Ты можешь остаться. Но с одним условием: твоя мать и сестра больше никогда не переступят порог этого дома. И ты полностью прекращаешь с ними общение. Вообще.
– Но… это же моя мама! Моя сестра! Я не могу…
– Значит, собирай вещи, – бесцветно сказала Лена. – У тебя осталось восемнадцать минут.
Он посмотрел на неё с ужасом и мольбой. Искал в её глазах хоть тень сомнения, слабости, привычной покорности. Но там были только сталь и холодная пустота. Витя развернулся и поплелся в спальню. Лена слышала, как он начал с грохотом выдергивать провода из системного блока.
Через пятнадцать минут они ушли. Все трое. Людмила Павловна бросила на прощание: «Чтоб ты сдохла, тварь!». Катя молча сверкнула глазами. Витя, волоча за собой сумки и системный блок, так и не поднял на жену взгляда.
Лена медленно закрыла за ними дверь. Взяла с плиты свою остывшую порцию картошки, села за стол в пустой комнате. Впервые за много лет ужин был абсолютно безвкусным. И абсолютно спокойным.
