Дверь захлопнулась так, что звенели уши. Ольга стояла посреди комнаты, не в силах сдвинуться с места. На полированной крышке комода лежал одинокий ключ. Словно всё, что осталось от их жизни. «Где мои пять тысяч с комода?» — этот вопрос всё ещё висел в воздухе, острый и обрубленный, как хлопок двери. Она медленно подняла руку, провела ладонью по пыльному дереву. Конверта не было. Исчезновение этих денег, этих несчастных пяти тысяч, стало щелчком, который разрушил последнюю тонкую перегородку молчания. Ольга глубоко вдохнула и подошла к телефону. Не дрожащими руками набрала номер. «Мама, — сказала она, и голос её звучал непривычно твёрдо. — Всё. Сейчас будет всё».
Всё началось с тишины. Мать молчала два месяца, с тех пор как пришла первая бумага о долге. Она сказала: «Разберусь». А сама просто перестала платить, будто проблема исчезнет, если её игнорировать. Ольга узнала случайно, когда привезла ей продукты и увидела пачку квитанций с красными штампами. Сумма была нереальной — сто двадцать тысяч.
Павел, когда она вернулась домой и всё рассказала, сел за кухонный стол и долго молчал.
— Сто двадцать тысяч, — произнёс он, не глядя на неё. — Это год наших выплат по машине. Или полгода ипотеки. Ты понимаешь?
— Это мама, — сказала Ольга, и внутри всё сжалось.
— Я знаю, что мама. Но у нас нет ста двадцати тысяч. У нас нет даже двадцати. — Он провёл рукой по лицу. — Она взрослый человек. Почему молчала? Пусть продаёт квартиру.
— Куда ей идти в семьдесят шесть?
— Есть соцжильё, есть… — он не договорил, увидев её лицо. — Ладно. Подумаем.
Но думать было не о чем. Денег не было. Только долги и эта давящая усталость от постоянного выжимания бюджета до копейки.
Через неделю Павел пришёл с работы и положил на стол бумажник.
— Разговаривал с начальником, — сказал он без предисловий. — Он может выдать беспроцентную ссуду в пятьдесят. Но только под расписку с моей зарплаты. На полгода. Остальное… может, твоя сестра поможет. Хоть немного.
В груди у Ольги что-то ёкнуло, потеплело. Это было не решение, но спасательный круг. Она тут же позвонила Тане. Сестра выслушала с тихими возгласами сочувствия.
— Боже, бедная мама, — сказала Таня. — Конечно, Оль, я помогу. У меня как раз должны вернуть долг, недели через две. Я тогда всё переведу. Скажи, что всё будет хорошо.
Ольга положила трубку и впервые за месяц выдохнула. Павел достал из ящика комода чистый конверт, положил в него пять тысяч — первые деньги, которые они отложили на возврат ссуды. Он стукнул конвертом по ладони.
— Вот. Начало. Разберёмся.
Ольга кивнула, и подступили слезы. Казалось, худшее позади.
Через две недели Таня не перезвонила. Ольга набрала её номер сама.
— Ой, Олечка, — затараторила сестра с порога. — Ты не поверишь, какие тут дела! У Степана сорвалась сделка, все деньги заморозили. И у Артёма в школе сбор на поездку, срочно надо. Я сама не знаю, где вертеться. Ты уж там как-нибудь… ты же ближе, ты сильнее.
— Таня, но ты обещала. У мамы суд через месяц!
— Я знаю, родная, знаю. надо в следующем месяце. Держись там.
Ольга медленно опустила телефон. «Ты сильнее». внушительный, можно сбросить груз. Она не сказала Павлу о разговоре. Боялась. Боялась его молчаливого «я же предупреждал». Она впала в странное оцепенение, продолжая ходить на работу, готовить ужин, улыбаться. Автомат. А пять тысяч в конверте лежали на комоде, как улика её беспомощности.
Оцепенение прорвалось внезапно и резко. В пятницу она взяла отгул, собрала все мамины документы и поехала в соцзащиту. Она не просила, она требовала, настаивала, сидела в кабинетах часами. Обнаружилось, что матери давно положена доплата как ветерану труда, о которой та не знала. Стало известно, что долг можно реструктуризировать. К вечеру у неё на руках было решение о рассрочке. Сумма уменьшилась до семидесяти пяти тысяч. Пятьдесят из них нужно было внести в течение десяти дней как первый взнос. Пятьдесят тысяч. Их не было.
По дороге домой её взгляд упал на вывеску ломбарда. Она зашла, почти не думая. В сумке лежали золотые серьги — подарок Павла на десятилетие свадьбы. Их оценили в пятнадцать. Мало. Тогда она вспомнила про часы. Папины швейцарские часы, которые Павел хранил в коробочке в том же ящике комода, почти никогда не носил, но берег как память. Она вернулась домой, пока мужа не было, взяла коробку. В ломбарде за часы дали тридцать пять. Вместе с деньгами за серьги — пятьдесят ровно. Она оплатила первый взнос, получила на руки квитанцию. А на оставшиеся сдачи купила маме лекарства. Конверт с пятью тысячами с комода она тоже взяла — на жизнь до зарплаты. Она планировала всё рассказать вечером. Объяснить. Но Павел пришёл уставший и раздражённый срывом какого-то проекта. Она отложила разговор на утро.
Утром он засуетился, собираясь на важную встречу.
— Оля, ты не видела мои часы? — спросил он, роясь в ящике комода. — Тот квадратный корпус, коричневый ремешок?
Ольгу будто обдали ледяной водой.
— Я… я отнесла в ремонт, — выпалила она 1., что пришло в голову. — Замок на браслете расходился.
Павел кивнул, не глядя на неё. Потом его рука нащупала пустое место на крышке комода.
— А где конверт? Там пять тысяч было.
— Я взяла, — тихо сказала Ольга. — В аптеку. Положу сегодня с карты.
Он посмотрел на неё. Пристально. Его взгляд промелькнул по её лицу, по её сжатым рукам. В этот момент на столе зазвонил её телефон, вибрируя о дерево. На экране всплыло уведомление из ломбарда: «Напоминаем о сроке хранения залога № 45721».
Павел замер. Потом медленно, очень медленно, вытянул руку и взял телефон. Прочёл. Поднял глаза. В них не было гнева сначала. Было недоумение, переходящее в леденящее понимание.
— Часов нет, — сказал он тихо. — Денег нет. — Он сделал шаг к ней. — Что ты сделала, Оля?
Она открыла рот, но не смогла издать ни звука.
— Где мои пять тысяч с комода? — его голос сорвался на крик. Он не ждал ответа. Он развернулся, с силой рванул на себя входную дверь и вышел. Дверь захлопнулась с оглушительным треском.
Ольга не побежала за ним. Не стала звонить. Она села на пол в прихожей, обхватила колени руками. Всё тело ныло от напряжения, но внутри была пустота. Потом она поднялась, подошла к своей сумке, достала из внутреннего кармана квитанцию об оплате долга матери и ломбардную расписку. Положила их на комод. Рядом поставила ключи от квартиры. Всё было кончено. Она не плакала. Она ждала. Впервые за долгое время она не боялась. Она просто ждала развязки.
Он вернулся поздно. От него пахло холодом и чужим воздухом. Он увидел бумаги на комоде, остановился. Прочёл. Прочёл ещё раз. Подошёл к ней.
— Почему ты не сказала, что Таня кинула?
— Я не хотела, чтобы ты был прав.
— Я не хотел быть прав! — вырвалось у него. — Я хотел, чтобы мы вместе думали! Часы… это папины часы.
— Я знаю. Их можно выкупить до пятнадцатого. Я рассчитала.
— А нас? Нас можно выкупить?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Не знаю. Я сломалась, Паша. Я не справилась одна.
Он отвернулся, сжал кулаки, разжал.
— А кто просил тебя одну? — спросил он уже беззвучно. — Мы же семья. Или уже нет?
Он не ждал ответа. Пошёл в спальню. Она осталась сидеть в темноте. Казалось, тишина теперь будет вечной.
Утром его не было. Он ушёл рано. Ольга собралась и поехала к матери. Всё рассказала. Про долг, про часы, про хлопнувшую дверь. Мать долго молчала, глядя в окно.
— Прости меня, дочка, — сказала она. — Я свою гордость закопала тебе под ноги.
— Ничего, мам. Я сама.
— Нет, — твёрдо сказала мать. — Не сама. Больше не сама.
Когда Ольга вернулась домой, на кухне горел свет. Павел стоял у плиты, жарил картошку. На столе лежали его часы в коробочке.
— Выкупил, — коротко сказал он. — Взял в долг у Сергея на две недели. До зарплаты.
Ольга остановилась в дверях.
— Паш… я…
— Сестра твоя звонила, — перебил он он, не оборачиваясь. — Говорит, вылетает завтра. Говорит, будет жить тут, пока с долгом не разберётся. Ищет здесь работу.
Ольга молчала.
— Я сказал, пусть приезжает, — продолжил Павел. — Раз уж мы семья. Будем разгребать всем миром. Всем вонючим, несправедливым, долговым миром. Только с одним условием.
Он выключил плиту, повернулся к ней. Лицо его было усталым, но спокойным.
— Больше никаких тайн. Никаких залогов за спиной. Кричи, дерись, требуй. Но не молчи. Договорились?
Она не смогла говорить. Только кивнула.
— И подойди сюда, — сказал он уже мягче. — Картошку помешай, а то пригорит. Я паспорт ищу, в мэрию надо завтра, по твоей реструктуризации бумаги подавать.
Она подошла. Взяла лопатку. Повертела её в руках. Потом посмотрела на него.
— Договорились, — тихо сказала Ольга.
Он кивнул и пошёл искать паспорт. А она помешивала картошку и слушала, как он роется в ящиках. Обычный бытовой шум. Впервые за много месяцев он звучал не как раздражающий грохот, а как что-то живое и настоящее. Она поставила лопатку, подошла к прихожей, где всё ещё валялись её ключи на тумбочке. Подняла их. Разжала ладонь. Положила обратно в карман.
