– Я всё ему рассказала, Витя.
Виктор замер, держа в руке кружку с недопитым чаем. Дешёвый фаянс, отколотый краешек, который он всё обещал зашлифовать, но так и не собрался. Кружка была его ровесницей в этой семье – тридцать лет.
– Кому «ему»? – хрипло переспросил он, ставя кружку на клеёнку. Чай плеснулся.
– Олегу, – Галина ответила так спокойно, будто сообщала, что купила картошку на рынке. Она сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела куда-то в стену. Взгляд пустой, выцветший, как её старый домашний халат.
– И «всё» – это что? Что ты там ему наплела? Что я на рыбалку без него собрался?
– Витя, не дури. Ты знаешь, о чём я.
Виктор медленно опустился на табуретку. Кухня, их крошечная шестиметровая вселенная, вдруг показалась тесной, душной. Скрипнула дверца холодильника «Саратов», заурчал компрессор. На плите стыла в кастрюле вчерашняя гречка. Всё как всегда. Но воздух загустел, стал тяжёлым, как мокрая вата.
– Ты… – он прочистил горло. – Ты сказала ему про Анатолия?
– Сказала.
– Зачем?! – Виктор стукнул ладонью по столу. Пачка печенья «Юбилейное» подпрыгнула. – Галя, мы договаривались! Тридцать лет молчали! Тридцать! Что случилось-то? Его срок давности истёк?
– Он сам пришёл, Витя. Сам. Нашёл Олега в соцсетях. Написал. Олег сначала думал, спам какой-то, а потом… – она вздохнула. – Они встретились.
– Где встретились?
– У метро. Два дня назад. Поговорили. А сегодня Олег ко мне заехал. Один, без Машки. Спросил прямо: «Мам, кто такой Анатолий Воронцов?»
Виктор закрыл лицо руками. Плечи его поникли. Тридцать лет он был отцом. Самым лучшим, как ему казалось. Учил Олега кататься на велосипеде, разбив коленки и себе, и сыну. Помогал с математикой, матерясь про себя на новые учебники. Встречал из армии, сжимая в объятиях так, что кости трещали. Отдавал последние деньги на первый взнос по ипотеке, сам оставшись на хлебе и воде. А теперь…
– И что? – голос Виктора стал глухим, доносился будто из-под земли. – Что наш герой-любовник хотел? Денег? На старость не накопил, решил сына потрясти?
– Он умирает, Вить.
Это прозвучало буднично, страшно.
– Рак. Четвёртая стадия. Врачи ему пару месяцев отписали. Он просто хотел… увидеть. Один раз.
– Увидеть? – Виктор вскинул голову. Глаза его, обычно добрые, сейчас метали молнии. – А тридцать лет он не хотел увидеть? Когда Олег температурил под сорок, он где был? Когда на выпускном ленточку ему повязывали, он с кем шампанское пил? Когда Олежка диплом получал, он чем занимался?
– Витя, не начинай…
– Нет уж, давай, поговорим! – он встал и зашагал по кухне, два шага к холодильнику, два обратно. – Что, совесть взыграла на смертном одре? В рай захотелось? Так я ему сейчас такой рай устрою! Адрес давай!
– Прекрати! – Галина тоже встала. – Не смей! Олег… Олег сам с ним разговаривал. Сказал, что хочет знать правду. Всю. Я не могла больше врать, Витя! Не могла ему врать!
– А мне, значит, могла?! – рявкнул Виктор. – Мне ты тридцать лет врала! Каждый день! Каждый раз, когда говорила: «Пап, принеси то», «Пап, сделай это»! Каждый раз, когда я смотрел на него и думал: «Мой сын! Моя кровь!». А он, оказывается, какой-то… Воронцов!
– Он наш сын! – вскрикнула Галина. – Мы его вырастили!
– Он – не мой сын! – отрезал Виктор. – Он – результат твоего похода налево!
– Это было не «налево»! – Галя стукнула кулаком по своей ладони. – Мы с тобой пять лет пытались! Пять! Ты помнишь, что врачи сказали? Помнишь, как ты сам сидел здесь же, на этой кухне, и выл, что никогда не станешь отцом? Что род наш на тебе прервётся?
– Помню, – процедил Виктор. – И что?
– И то! Мы с Толиком… договорились. Он был влюблён в меня со школы, ты знаешь. Я к нему пришла, всё рассказала. И попросила… помочь. Он согласился. С одним условием. Что мы никогда и никому не скажем. И он исчезнет из нашей жизни. Он слово сдержал. Уехал в другой город, женился. Сразу. И тридцать лет ни слуху, ни духу.
Виктор слушал, и лицо его становилось каменным. Он вдруг понял, что Галина ему сейчас не кается. Она оправдывается. Она считает себя правой.
– Договорились? – он криво усмехнулся. – Значит, это у вас такой бизнес-план был? «Проект “Наследник”»? И я был… главным инвестором, который не в курсе? Ты хоть понимаешь, что ты не просто сына у меня отняла? Ты жизнь у меня отняла! Все эти годы!
– Я подарила тебе сына! Я сделала тебя отцом! Ты же хотел!
– Я хотел своего! Не приблудного!
– Не смей так говорить про Олега!
Входная дверь щелкнула, и в коридоре раздались голоса.
– Мам, пап, вы дома? – бодрый голос Олега. – Мы тут заехали, я тебе лекарства привёз.
– И пирог испекла! – это уже Маша, его жена.
Галина схватила Виктора за рукав.
– Витя, умоляю, не сейчас. Не при Маше.
Виктор вырвал руку, будто обжёгся.
– Поздно, Галочка. Представление уже началось.
На пороге кухни появились Олег и Маша. Олег держал бумажный пакет с лекарствами, Маша – тёплый, завёрнутый в полотенце пирог. Увидев напряжённые лица родителей, они замерли.
– О, а мы не вовремя? – осторожно спросила Маша. – У вас тут… военный совет?
– Наоборот, Машенька. Очень вовремя, – ледяным тоном сказал Виктор, не сводя глаз с Олега. – Сын заехал отца проведать. Только какого? Меня? Или того, другого?
Маша непонимающе переводила взгляд с Виктора на Олега. А Олег побледнел.
– Пап, ты чего? Мама же сказала…
– Сказала! – передразнил Виктор. – Твоя мама – эксперт по «сказала»! А что она тебе «сказала», сынок? Что твой батя – какой-то Толик? И он тебе что, наследство оставил? Квартиру в Москве?
– Пап, прекрати, – голос Олега дрогнул. – Он в больнице. Один. У него никого нет. Жена умерла, детей больше не было.
– Вот как? – Виктор усмехнулся. – То есть он тогда тебе одолжение сделал? Генетический материал предоставил по дружбе?
– Витя! – взмолилась Галина, хватаясь за сердце и опускаясь на табуретку.
– Прекрати, немедленно, – жёстко сказал Олег. – Маша, иди в комнату, пожалуйста.
– Да ладно, чего уж, – махнул рукой Виктор. – Пусть Маша тоже знает, за кого замуж вышла. За сына Воронцова! А живет в квартире, на которую горбатился дурак Ковалёв!
Олег поставил пакет и пирог на стиральную машину в углу. Подошёл к Виктору вплотную. Они были одного роста, но сейчас Олег казался выше, взрослее.
– Не смей так говорить. Не смей.
– А то что? – Виктор смотрел с вызовом. – Тоже кулаками махать будешь, как твой папаша?
– Какой папаша?! – взорвался Олег. – Ты – мой папа! Ты! Кто меня из садика забирал? Кто читал мне на ночь? Кто вправлял мне мозги после первой драки? Ты!
– Так что ж ты тогда к нему побежал? – Виктор не отступал. – Что, кровь позвала? Услышал зов предков?
– Мне тридцать лет! – Олег тоже перешёл на крик. – И я узнаю, что вся моя жизнь построена на лжи! Я имею право знать, кто я? Кто этот человек? Почему он это сделал? Почему вы все это сделали?!
– Это твоя мать сделала! – рявкнул Виктор. – С ней и разбирайся!
– Он умирает! – выкрикнул Олег, и на кухне снова повисла тишина. Слышно было, как за стеной у соседей плачет ребёнок. – Он в хосписе лежит. Один. Я приехал, а он мне улыбается и говорит: «А ты на мать похож. Глаза её». А потом заплакал. Что я должен был сделать, пап? Отвернуться и уйти?
– Да! – без раздумий ответил Виктор. – Именно так! Отвернуться и уйти! Он не имеет на тебя никаких прав! Ни одного!
– А какие права имеешь ты? – спросил Олег тихо, но от этого вопроса Виктору стало дурно.
– Я… я тебя вырастил!
– Да. Ты меня вырастил, – кивнул Олег. – И я тебе за это благодарен. Больше, чем ты думаешь. Но я не собака, чтобы меня на цепи держать. И не вещь. У меня нет хозяина.
– То есть… – Виктор отшатнулся. – То есть ты сейчас выбираешь его?
– Я никого не выбираю! – голос Олега снова сорвался. – Пап, ну пойми ты! Я просто… хочу быть с ним в последние дни. Это… по-человечески. Я же не перестану быть твоим сыном от этого.
Виктор смотрел на него долго, изучающе. Потом его взгляд метнулся к Галине, которая тихо плакала, зажав рот рукой. Потом снова на Олега.
– Он тебе квартиру отписал, – это был не вопрос, а утверждение.
Олег вздрогнул.
– Да.
– Понятно, – коротко бросил Виктор. – Всё понятно. По-человечески. За квартирку-то можно и побыть рядом с умирающим. Даже если видишь его первый раз в жизни.
– Да как ты можешь?! – Олег шагнул к нему, но Маша, выскочившая из комнаты, повисла у него на руке.
– Олежка, не надо, пойдём! Пойдём отсюда!
– Нет! – Олег стряхнул её руку. – Пап, я не из-за квартиры! Я ему сказал, что мне ничего не надо! Он настоял! Говорит: «Возьми, сынок. Это всё, что я могу тебе дать».
– Сынок, – передразнил Виктор с какой-то ядовитой брезгливостью. – А ты ему что? «Спасибо, папуля»?
Лицо Олега исказилось.
– Заткнись.
– А то что?
– Я сказал, заткнись! – прорычал Олег.
И тут Виктор принял решение. Спокойно, холодно, окончательно. Он посмотрел на Галину, потом на Олега.
– Хорошо. – Он кивнул. – Я заткнусь. Но раз ты выбрал его, то выбирай до конца. Или я, или он.
– Что? – Олег растерялся. – Что значит «или-или»? Это не выбор!
– Это самый настоящий выбор, – отчеканил Виктор. – Если ты сейчас уйдёшь к нему, то забудь мой номер телефона. Забудь, где я живу. И имени моего забудь. Потому что для меня ты с этого момента – пустое место. Сын Анатолия Воронцова. Точка.
Галина вскочила.
– Витя, ты с ума сошёл! Не смей ставить ему ультиматумы! Он же наш сын!
– Нет, Галя. Он – твой. Он выбрал свою кровь. А я не намерен жить в одном городе с предателями.
Маша тянула Олега за рукав, что-то шептала ему на ухо. Но Олег смотрел только на Виктора. В его глазах стояла такая боль, такое отчаяние, что Маша замолчала.
– Пап… – прошептал Олег. – Не надо так.
– Надо, Олег. Надо, – Виктор смотрел на него в упор. – Я прожил тридцать лет во лжи. Больше не хочу. Так что выбирай. Прямо сейчас. Квартира в Москве и умирающий «папуля»? Или я?
Олег молчал. Он смотрел на отца, вырастившего его, и в глазах его стояли слёзы. Но он не был больше мальчиком, которого можно было загнать в угол ультиматумом.
– Я не брошу умирающего человека, пап, – твёрдо сказал он.
Виктор кивнул, и уголок его рта дёрнулся в жуткой усмешке.
– Я тебе не папа.
Он развернулся и вышел из кухни. Через минуту в комнате щёлкнул замок.
Олег постоял ещё мгновение, потом обнял плачущую мать.
– Я позвоню, мам.
И они с Машей ушли.
***
Неделю спустя. Вечер. На той же кухне сидела одна Галина. Перед ней на столе – пустая чашка и пачка валерьянки. Холодильник молчал – Виктор, уходя, выдернул вилку из розетки.
Он ушёл три дня назад. Молча собрал сумку с самыми необходимыми вещами. Галина пыталась его остановить.
– Витя, куда ты? Это же наш дом.
– Это твой дом, – ответил он, не глядя на неё. Застёгивал молнию на старой спортивной сумке.
– Но… мы же тридцать лет вместе. Неужели одна ошибка всё перечеркнула?
Виктор остановился. Посмотрел на неё, и Галина съёжилась под его взглядом.
– Одна? – переспросил он тихо. – Галя, это не одна ошибка. Это одиннадцать тысяч ошибок. Столько дней в тридцати годах. Каждый день ты смотрела на меня и знала. Каждый раз, когда я называл его сыном, ты знала. Как ты спала, Галя?
– Я делала это для тебя, – прошептала она.
– Нет, – он покачал головой. – Ты делала это для себя. Потому что боялась остаться одна.
Он взял сумку.
– Олег звонил? – спросила Галина в спину.
– Звонил.
– Ты не взял?
– Нет.
– Витя…
Он обернулся в дверях.
– Не звони мне, Галя. Дай мне хотя бы остаток жизни прожить без вранья.
Дверь захлопнулась. Галина осталась одна. Анатолий умер позавчера. Олег был с ним до конца. Теперь он занимался похоронами и оформлением документов на квартиру. Он звонил матери каждый день, спрашивал, как она. Про Виктора не спрашивал. Видимо, понял всё без слов.
Галина сидела в оглушительной тишине своей кухни. На столе рядом с её чашкой стояла ещё одна – та самая, с отколотым краешком. Виктор забыл её в спешке. Рука Галины потянулась к кружке, пальцы коснулись тёплого, знакомого фаянса. Она смотрела на две пустые чашки, стоящие рядом, как два одиноких памятника их разрушенной жизни.
– А чай остыл… – прошептала она в пустоту
