— Мамуль, ну сколько можно, опять ты эту свою гречку на воде ешь?
Виталий с брезгливым стуком поставил на кухонный стол два тяжеленных пакета. Из них тут же поползли запахи копченой колбасы, сыра и свежей выпечки. Анна Петровна подняла глаза от тарелки. Взгляд усталый, но с ехидной искоркой.
— А что, мне черную икру ложками хлебать? Гречка — самое то для моих сосудов. И для бюджета.
— Для бюджета мы тебе помогаем, — встряла Света, невестка. Она уже хозяйничала у холодильника, вытаскивая из него вчерашний суп в кастрюльке с оббитой эмалью. — А про сосуды — так вообще. Тебе белок нужен, мясо. Вот, привезли тебе индейки на котлеты. Я сама накрутила.
Анна Петровна покосилась на Свету. Та всегда говорила с нажимом, словно вбивая гвозди. Рослая, крепкая, с вечно недовольным лицом. «Боевая баба», — как думала про себя свекровь.
— Спасибо, деточки, — произнесла она без особого энтузиазма. — Только куда мне столько? Я же одна.
— Вот именно поэтому и привезли! — Виталик расплылся в заботливой улыбке. — Чтобы ты не моталась по магазинам. Ноги-то поберечь надо. Как упала в прошлый раз, мы со Светой до сих пор в себя прийти не можем.
Он подошел и обнял мать за плечи. От него пахло дорогим парфюмом и немного табаком. Анна Петровна поморщилась. Этот парфюм ей подарила Света на прошлый Новый год. Флакон уже наполовину пуст.
— Да ладно, Витенька, ничего страшного. Споткнулась о порожек. С кем не бывает. Синяк сошел, и слава богу.
— «Слава богу»! — всплеснула руками Света, выливая суп в раковину. — А если бы не синяк, а перелом шейки бедра? Вы бы тогда как? Мы на работе, Мишка в садике. Вас бы нашли через двое суток, и то, если бы соседи учуяли.
Анна Петровна поджала губы. Она прекрасно помнила тот день. Упала, сильно ударилась. Лежала на полу в коридоре часа два, пока не смогла дотянуться до телефона. Виталик тогда примчался, вызвал «скорую», потом еще неделю каждый день заезжал. А Света с порога начала причитать про «нашли бы через двое суток». Словно радовалась, что ее мрачное пророчество чуть не сбылось.
— Ну, не нашли же. И шейка цела, — сухо ответила Анна Петровна.
— Пока цела, — пробурчала Света. Она сполоснула кастрюльку и поставила ее на сушилку. — Так, котлеты я в морозилку убрала, сыр-колбаса в холодильнике. Булочки вот, на столе. Не черствеют дня три.
— Спасибо, Светочка, — Анна Петровна снова выдавила из себя благодарность. — Ты такая хозяюшка.
— Стараемся, — кивнул Виталик. Он сел за стол напротив матери, взял ее за руку. — Мам, мы поговорить хотели. Серьезно.
Сердце Анны Петровны сделало неприятный кульбит. Она знала этот тон. Так Виталик говорил, когда просил денег в долг еще студентом. Или когда сообщал, что они со Светой хотят переехать на съемную, потому что «в однушке с ребенком невозможно».
— Слушаю тебя, сын.
— Мамуль, ты же понимаешь, мы за тебя очень переживаем. Ты одна, здоровье уже не то…
— И что? В дом престарелых меня сдать хотите? — в ее голосе прорезался металл.
— Да что ты такое говоришь! — картинно возмутился Виталик. — Ты мать моя! Просто… Нам со Светой было бы спокойнее, если бы с твоей квартирой все было понятно. Ну, в юридическом смысле.
Анна Петровна медленно высвободила свою руку.
— В каком это «юридическом» смысле? Квартира моя. Я ее получила от завода сорок лет назад. Приватизировала. Какие тут могут быть непонятки?
Света вытерла руки о полотенце и тоже присела к столу, создавая плотное кольцо осады.
— Анна Петровна, ну вот вы упали. А если что серьезнее? Не дай бог, конечно. Начнутся больницы, сиделки, лекарства… Все это деньги. А чтобы продать квартиру и оплатить все это, нужна будет ваша подпись. А если вы будете, ну… не в состоянии ее поставить?
Анна Петровна смотрела то на сына, то на невестку. В ее маленькой, залитой утренним солнцем кухне вдруг стало душно.
— И что вы предлагаете?
— Мы предлагаем оформить дарственную на Виталика, — без обиняков рубанула Света. — Чтобы мы могли в случае чего оперативно решать вопросы. Платить за коммуналку без доверенности, договариваться с врачами, если понадобится. Это же для вашего же блага! Вы так и будете здесь жить, сколько захотите. Никто вас не тронет. Просто юридически собственником будет Виталик.
Анна Петровна молчала. Она смотрела на сына, на его гладко выбритое лицо, ухоженные руки, дорогую рубашку. Он отводил глаза.
— Так вот какая «забота»… — тихо произнесла она. — Значит, приезжаете, сумки тащите… И все ради этого? Чтобы я вам квартирку свою отписала?
— Мам, ну не так же грубо! — обиделся Виталик. — Мы просто хотим подстраховаться. Для твоего же спокойствия. И для нашего.
— А ты, Витенька, на нотариуса, что ли, переучился? Умный такой стал.
— Ну зачем ты язвишь? — он нахмурился. — Я серьезные вещи говорю. Мы же одна семья.
— Семья, — повторила Анна Петровна, как эхо. — Значит, если я ничего не подпишу, то мы уже не семья? И индейку на котлеты возить перестанете?
Виталик со Светой переглянулись.
— Анна Петровна, вы все в штыки воспринимаете, — устало вздохнула Света. — Мы о вас думаем, а вы нас в корысти обвиняете. Нехорошо.
— Думайте, — Анна Петровна поднялась из-за стола и демонстративно пошла мыть свою тарелку из-под гречки. — Я вам не мешаю.
***
После этого разговора «забота» приняла новый оборот. Виталик звонил теперь не раз в неделю, а через день. И каждый разговор, начавшись с невинного «Мамуль, как ты? Таблетки пьешь?», неминуемо сворачивал на больную тему.
— Мам, квитанции за квартиру пришли. Опять подорожало все. Я оплатил, конечно.
— Спасибо, Витенька. Запиши, я тебе с пенсии отдам.
— Да не надо ничего отдавать! — в его голосе сквозило раздражение. — Просто оформили бы все по-человечески, я бы сам за всем следил. А так… То доверенность нужна, то еще что.
— А что «еще что»?
— Ну… всякое бывает.
Анна Петровна молчала в трубку. Ей было до тошноты обидно. Она всю жизнь пахала, чтобы у сына было все. И образование, и первая машина — старенькая «шестерка», но своя. И свадьбу ему оплатила. А теперь он, взрослый мужик, выкручивает ей руки из-за этой двухкомнатной «хрущевки».
Света тоже не отставала. Она привозила внука Мишку, и пока тот гонял по квартире на игрушечном самосвале, сшибая углы мебели, невестка вела свои речи.
— Анна Петровна, ну вот вы же видите, как нам тесно. В однушке втроем — это ад. Мишке скоро в школу, ему свой угол нужен, стол письменный. А куда ставить? На голову мне?
— Ну, в свое время вы сами так решили. Говорили, что ипотека — это кабала.
— Так это когда было! Цены с тех пор в три раза выросли. А у вас вот — хоромы пустуют. И нам бы простор, и вам помощь под боком.
— Так вы ж говорили, что я так и буду здесь жить, — усмехнулась Анна Петровна.
Света на секунду смутилась, но тут же нашлась.
— Ну да! Так и будете. Просто потом, когда-нибудь… эта квартира все равно Виталику достанется. Так какая разница, сейчас оформить или потом? Только сейчас это было бы таким облегчением для нас…
— Для вас — да, — кивала Анна Петровна. — А для меня — нет.
После таких визитов она долго сидела в своем старом, продавленном кресле и смотрела в окно. Ей казалось, что стены квартиры давят на нее. Не просто стены, а жадность ее собственных детей.
Однажды, когда на душе было особенно пакостно, она вышла на лавочку у подъезда. Рядом присела Лена, соседка с третьего этажа. Молодая женщина, лет тридцати пяти, работала юристом в какой-то фирме. Всегда здоровалась, иногда помогала донести сумки до лифта.
— Что-то вы грустная сегодня, Анна Петровна, — участливо заметила Лена.
Анна Петровна и сама не поняла, как начала жаловаться. Рассказала и про падение, и про «заботу» сына, и про разговоры о дарственной. Лена слушала внимательно, не перебивая, только хмурила тонкие брови.
— Понятно, — сказала она, когда Анна Петровна закончила. — Классическая схема, к сожалению.
— Какая схема? — не поняла старушка.
— «Заботливые детки», — пояснила Лена. — Дарственная — это самый рискованный для вас вариант. Подпишете — и все, вы в этой квартире никто. Завтра же могут попросить на выход. Или продать ее вместе с вами. А могут и в пансионат для престарелых определить, причем в самый дешевый. А разницу от продажи квартиры — себе в карман.
Анна Петровна похолодела.
— Но Виталик же сын мне…
— Анна Петровна, я за свою практику такого насмотрелась… Сын, дочь, внуки — как только дело доходит до квадратных метров, родственные чувства у многих отключаются.
— А как же… Как же правильно? — растерянно спросила Анна Петровна.
— Если вы действительно хотите, чтобы они вам помогали в обмен на квартиру, то существует договор ренты с пожизненным содержанием. Это юридический документ. В нем прописывается все: какую сумму они вам ежемесячно платят, какие услуги оказывают — покупка продуктов, лекарств, уборка, оплата коммуналки. Взамен после вашей смерти квартира переходит им. И расторгнуть такой договор очень сложно. Только если они не выполняют условия.
— Рента… — повторила Анна Петровна. — Слышала такое слово.
— Вот! — кивнула Лена. — А дарственная — это подарок. Вы подарили — и забудьте. Требовать что-то взамен вы уже не сможете.
— То-то они про ренту ни слова не сказали… — пробормотала Анна Петровна. Мысли в ее голове медленно становились на свои места. Картина складывалась некрасивая, но четкая.
— Потому что рента — это обязательства и расходы, — пожала плечами Лена. — А дарственная — это бесплатный сыр. Если хотите, я вам дам телефон нашего нотариуса, проконсультируетесь. Это бесплатно.
— Спасибо, Леночка. Спасибо тебе огромное.
Анна Петровна поднялась на свой этаж другим человеком. Тревога сменилась холодной, злой решимостью.
***
В следующее воскресенье Виталик и Света приехали в боевом настроении. Привезли огромный торт в кричаще-розовой коробке и бутылку полусладкого шампанского.
— Мамуль, давай посидим, отпразднуем, — с порога заворковал Виталик. — Ты сегодня хорошо выглядишь.
— Да, выгляжу, — кивнула Анна Петровна. Она сегодня специально надела свое лучшее домашнее платье и даже губы подкрасила. — Что праздновать-то будем?
— А мы тут подумали… — Света поставила торт на стол. — Может, уже решим наш вопрос? Чего тянуть? Завтра понедельник, Виталик отпросится с работы, съездим к нотариусу, все подпишем, и дело с концом.
— И шампанское за это выпьем, — добавил Виталик, с усилием откручивая проволоку на пробке.
Анна Петровна села в свое кресло и сложила руки на коленях.
— Хорошо. Я согласна.
Виталик со Светой замерли и переглянулись. В их глазах вспыхнула плохо скрываемая радость.
— Мамуль, серьезно? — переспросил Виталик. — Ты все обдумала?
— Обдумала, — ровно ответила она. — Я согласна передать тебе квартиру. Но не просто так.
— В смысле? — нахмурилась Света.
— В смысле, по закону. Как положено. Составляем договор пожизненной ренты. Юрист Лены, соседки моей, поможет составить, чтобы все было грамотно.
Пробка в руках Виталика чихнула тихо и жалко. Шампанское не выстрелило. Он медленно поставил бутылку на стол. Света смотрела на свекровь так, будто та предложила им продать почку.
— Какая рента?! — первой опомнилась она. — Анна Петровна, вы о чем вообще? Мы же родные люди! Какая рента может быть между матерью и сыном?
— Самая обыкновенная, — спокойно ответила Анна Петровна. — Юридическая. Вы же сами говорили, что все должно быть «в юридическом смысле». Вот и будет. В договоре пропишем: ежемесячная выплата мне на руки, допустим, пятнадцать тысяч. Оплата всей коммуналки. Покупка продуктов и лекарств по списку. Уборка раз в неделю. Если понадобится сиделка — оплата сиделки. Все по чекам, все официально.
Лицо Светы побагровело.
— Пятнадцать тысяч?! Плюс коммуналка?! Да это почти тридцать тысяч в месяц! Мы сами на сорок живем! Откуда у нас такие деньги?
— А как же вы собирались оплачивать мне сиделку и дорогие лекарства, если, как ты говорила, я слегу? — невинно поинтересовалась Анна Петровна. — Или вы думали, что я квартирку отпишу, а потом умру быстренько, не доставляя хлопот?
— Мам, ты что такое говоришь? — Виталик наконец обрел дар речи. Его лицо выражало вселенскую обиду. — Ты мне не доверяешь? Своему единственному сыну? После всего, что я для тебя сделал?
— Доверяла, Витенька. Очень доверяла, — в голосе Анны Петровны прозвучала настоящая, невыносимая боль. — Так доверяла, что готова была последнюю рубашку отдать. А теперь… теперь я хочу гарантий.
— Какие гарантии?! — почти кричала Света. — То есть вы считаете, что мы вас на улицу выкинем, да?! Спасибо, Анна Петровна, удружили! Мы о вас заботимся, а вы нас с грязью смешали!
— Светочка, если вы и так собирались обо мне заботиться, то какая вам разница, будет это прописано на бумаге или нет? — Анна Петровна смотрела прямо в глаза невестке. — Или вы собирались заботиться как-то иначе? Может, гречкой на воде меня кормить, пока я сама не загнусь?
Это был удар под дых. Света открыла рот, но не нашла слов.
— Все, хватит! — рявкнул Виталик. Он схватил со стола бутылку шампанского. — Я понял, мам. Спасибо за доверие. Видимо, соседка Лена тебе дороже, чем родной сын.
— Соседка Лена мне глаза открыла, — тихо, но твердо сказала Анна Петровна. — А родной сын хотел их закрыть. Вместе со мной.
— Пойдем отсюда, Света! — бросил Виталик. — Здесь нам делать нечего.
— Торт забери, — вслед им крикнула Анна Петровна. — Не пропадать же добру.
Света, проходя мимо, смерила ее ненавидящим взглядом.
— Подавитесь вы своей квартирой!
Дверь за ними хлопнула так, что в серванте звякнула посуда.
***
Наступила тишина. Оглушительная, непривычная. В первую неделю Анна Петровна все ждала. Что позвонит Виталик. Может, извинится. Может, снова начнет уговаривать, но уже на ренту. Но телефон молчал.
На вторую неделю она поняла, что никто не позвонит. «Забота» закончилась ровно в тот момент, когда сорвалась сделка. Ни индейки, ни булочек, ни даже звонка с вопросом «Как ты, мамуль?».
Она сидела в своем старом кресле, и слезы сами катились по щекам. Но это были уже не слезы обиды. Это были слезы прощания. Она прощалась с иллюзией, с образом «заботливого сыночка», который сама же и выдумала. Настоящий Виталик был чужим, расчетливым человеком.
Помогла снова Лена. Она зашла проведать и, увидев состояние Анны Петровны, тут же взяла дело в свои руки. Позвонила в центр социального обслуживания. Через два дня к Анне Петровне стала приходить соцработник, милая женщина по имени Ольга. Она приносила продукты, помогала с уборкой, ходила за лекарствами. Анна Петровна платила ей из своей пенсии. Оставалось немного, но на гречку с молоком хватало.
Прошел месяц. Однажды в дверь позвонил курьер. Он вручил Анне Петровне коробку. Она с трудом дотащила ее до кухни. Внутри оказался дешевый китайский блендер. Ни записки, ни открытки. Она сразу поняла, от кого это. Жалкая, унизительная попытка напомнить о себе. Не забота. Не извинение. Просто флажок, воткнутый в чужую территорию. «Я еще здесь, я помню о квартире».
Анна Петровна посмотрела на блендер. Потом на свой телефон, который так и не зазвонил голосом сына. И вдруг горькая усмешка искривила ее губы. Она рассмеялась — тихо, надтреснуто, безрадостно.
— Спасибо, сынок. За заботу.
