– Мам, не могу говорить. У меня… презентация. Срочная. Ага, созвонимся.
Катя нажала отбой и с облегчением выдохнула, откидываясь на спинку дорогого офисного кресла. Через панорамное окно на тридцатом этаже башни Москва-Сити открывался вид на суетливый, похожий на муравейник город.
– Это опять твоя мама? – Никита, ее жених, оторвался от ноутбука, сдвинув на нос стильные очки в тонкой оправе.
– Она самая, – Катя поморщилась, словно съела лимон. – Звонит по три раза на дню. Узнать, поела ли я. В тридцать два года, представляешь?
– Ну, она же волнуется, – мягко возразил Никита.
– Никит, она волнуется не о том. Главный ее вопрос сейчас: «А когда свадьба-то, Катюш?». И вот как ей объяснить, что свадьба-то будет, а вот ее на ней – нет?
Никита снял очки и потер переносицу. Тема была скользкой и всплывала уже не в первый раз.
– Кать, я все понимаю. Твоя мама… простая женщина. Но это же твоя мама. Может, все-таки…
– «Простая женщина»? – Катя хмыкнула. – Никит, не надо вот этих эвфемизмов. Моя мама торгует на овощном рынке. Картошкой в сетках и солеными огурцами из бочки. Она ходит в цветастом платке и в разговоре через слово вставляет «чо-каво». А твои родители – профессора МГИМО и потомственные дипломаты. Ты представляешь ее рядом с твоей мамой в ее шляпке и жемчугах?
Она вскочила и прошлась по кабинету, цокая каблуками по ламинату.
– Представляешь этот диалог? «А у вас, значицца, почем нонче огурчики маринованные?». Да твоя мать в обморок упадет! Или нет, она просто вежливо улыбнется, а потом скажет тебе: «Никита, дорогой, ты уверен, что хочешь породниться с… этими людьми?».
– Кать, ну не утрируй…
– Я не утрирую! – отрезала она. – Я знаю этих людей. Твои родители – снобы до мозга костей. Они меня, с моим красным дипломом и должностью в этой башне, с лупой разглядывали. А если они увидят мою маму… все. Конец. Они тебе всю плешь проедят, что ты выбрал «девку не нашего круга».
Никита вздохнул. В словах Кати была доля истины. Его родители, интеллигентные и безупречно вежливые, действительно ценили «породу» и происхождение.
– И что ты предлагаешь? Совсем ей не говорить?
– Почему не говорить? Я ей позвоню. Скажу, что мы решили просто расписаться и улететь. Без всяких торжеств, гостей и прочей мишуры.
– Она же расстроится, – Никита виновато пожал плечами.
– Переживет, – холодно бросила Катя. – В конце концов, это наша свадьба. И нам решать, как ее проводить. Моей мамы на ней не будет. Точка.
***
Любовь Ивановна сидела на стареньком диване в своей крохотной однушке на окраине города. На столе, застеленном яркой клеенкой в подсолнухах, стояла чашка остывшего чая. В воздухе витал слабый запах валокордина и герани с подоконника. Она в очередной раз посмотрела на кнопочный телефон, лежавший рядом. Катюша обещала позвонить…
Наконец аппарат завибрировал. Любовь Ивановна схватила его, будто утопающий соломинку.
– Катюша! Доченька!
– Мам, привет. Давай быстро, я на бегу, – послышался из трубки торопливый голос дочери.
– Катюш, я чего звонила-то… Мне тетя Валя, соседка, звонила… Говорит, ты замуж выходишь? У ее внучки подружка с тобой работала, ну и вот… Слухи пошли.
На том конце провода повисла пауза.
– Господи, этот деревенский телеграф, – недовольно пробормотала Катя. – Ну да, выхожу.
– Ой, доченька! – просияла Любовь Ивановна. – Какое счастье! А что ж ты молчишь-то? Я ж переживаю! А кто он? А когда свадьба?
– Мам, мы решили не праздновать. Просто распишемся и улетим на Мальдивы. Сейчас так модно, понимаешь? Без этих толп родственников, дурацких конкурсов и пьяного тамады.
– Как… без платья? – растерянно переспросила мать. – Без гостей?
– Зачем мне это белое платье-торт? И зачем нам гости? Никита – парень современный, он тоже этого всего не хочет.
– Никита… – с нежностью повторила Любовь Ивановна. – Имя-то какое хорошее. Хоть бы познакомила, Катюш.
– Познакомлю, мам. Обязательно. После поездки. Ну все, давай, мне бежать надо.
Любовь Ивановна медленно опустила телефон. С одной стороны – радость. Дочка наконец-то нашла свое счастье. С другой – горькое разочарование. Она столько лет представляла себе Катину свадьбу: белое пышное платье, фата, красавец-жених, веселые гости… И она, конечно, рядом. Поправляет дочке прическу, смахивает слезинку, благословляет молодых. А тут… Мальдивы.
Она встала, подошла к старому серванту и достала из-за хрустальных стопок жестяную коробку из-под печенья. Внутри лежали пачки денег, перевязанные аптечными резинками. Все, что она смогла отложить за последние десять лет, отказывая себе во всем.
– Так, сейчас позвоню, – решительно сказала она сама себе.
– Кать, я опять на минуточку, – зачастила она в трубку, когда дочь ответила. – Я ж тебе копила… на свадьбу. Там почти сто пятьдесят тысяч.
– Мам, ну ты что… Не надо… – в голосе Кати послышалось замешательство.
– Надо, дочка, надо! Не на платье, так хоть на поездку вашу пригодится. Подарок мой свадебный. Куда перевести-то?
Наступила короткая пауза.
– Хорошо, мам… Если ты так хочешь… Я сейчас номер карты пришлю. Спасибо.
Деньги ушли со счета в тот же день. Любовь Ивановна смотрела на опустевшую коробку с легкой грустью и тихой гордостью. Она помогла дочери. И пусть не будет платья и гостей, зато Катюша увидит эти самые… Мальдивы.
***
Через неделю в дверь позвонили. На пороге стояла тетя Валя, соседка снизу – бойкая пенсионерка с острым взглядом и еще более острым языком.
– Люб, а я к тебе с новостями! – прогремела она, проходя на кухню. – Катьку нашу в интернете видела!
– Как это – в интернете? – не поняла Любовь Ивановна.
– Да внучка моя, Ленка, лазила там где-то, в этих… соцсетях ваших. А там приглашение! На свадьбу Катькину!
– Валь, ты что-то путаешь, – мягко улыбнулась Любовь Ивановна. – У них не будет свадьбы. Они просто распишутся и улетят.
– Щас! – тетя Валя достала из кармана халата смартфон. – Вот, гляди! Внучка мне скриншот сделала.
Она ткнула пальцем в экран. Любовь Ивановна надела очки и всмотрелась.
На экране красовался изящный электронный пригласительный. Винтажный шрифт вился по пергаментного вида фону: «Приглашаем вас разделить с нами радость и стать свидетелями рождения нашей семьи. Свадьба Екатерины и Никиты состоится 24 августа в 16:00 в ресторане «Панорама»». А под текстом – фотография. На ней смеялась ее Катя, ее девочка, в объятиях симпатичного молодого человека в очках.
Воздух вдруг стал вязким и тяжелым.
– Нет… – прошептала Любовь Ивановна. – Это ошибка. Какая-то злая шутка.
– Люб, да какая ошибка? – всплеснула руками соседка. – Вот же, лицо ее. И имя. И дата – послезавтра уже. Ты чего, не знала, что ли?
– Не знала… – механически повторила женщина, не отрывая взгляда от экрана. – Она сказала… просто роспись.
Тетя Валя осеклась, увидев, как побелело лицо подруги.
– Люб, ты это… ты не волнуйся. Может, это сюрприз? Приглашение тебе отдельно пришлют?
– Да, – голос Любови Ивановны дрогнул. – Наверное. Сюрприз.
Но глядя на сияющее, счастливое и такое чужое лицо дочери на фотографии, она уже знала – никакого сюрприза не будет.
***
Она стояла у дверей дорогого жилого комплекса, где жила Катя, в своем единственном приличном пальто и цветастом платке, сбившимся набок от волнения. Консьерж, строгая дама в униформе, окинула ее презрительным взглядом.
– Вы к кому?
– Я к Екатерине Громовой, в сто седьмую. Я ее мама.
– У Екатерины Андреевны нет в списке гостей никакой «мамы», – отчеканила консьерж.
– Я не гость! – голос Любови Ивановны зазвенел. – Я мать ее! Звоните ей, говорите, что я здесь!
Консьерж, поджав губы, набрала номер. Через минуту на том конце ответили.
– Екатерина Андреевна, тут к вам женщина… говорит, ваша мама… Пускать?
Любовь Ивановна слышала, как в динамике прозвучал раздраженный Катин голос.
– Да пустите вы ее, господи.
Дверь в квартиру была приоткрыта. Катя и Никита стояли посреди гостиной, обставленной в холодном стиле хай-тек. Вокруг были разбросаны пакеты из дорогих магазинов, ленты и коробки.
– Мама, ты что тут делаешь? Как ты вошла? – вместо приветствия спросила Катя. В ее голосе сквозил неприкрытый гнев.
Любовь Ивановна шагнула в комнату. Она чувствовала себя здесь грязным пятном – со своим пальто, платком и измученным лицом. Она достала из кармана телефон.
– Катя. Это что?
Катя взглянула на экран, и ее лицо окаменело.
– Где ты это взяла?
– Неважно. Это правда? – женщина медленно подняла глаза на дочь. – У тебя свадьба. В ресторане. С гостями.
– Да, – ледяным тоном ответила Катя.
– А почему… почему ты мне соврала?
– А что я должна была сделать?! – вдруг взорвалась Катя. – Привести тебя туда? В ресторан, где будут акционеры, партнеры, где будет вся элита города? Показать отцу Никиты, профессору МГИМО, свою маму-продавщицу с овощного рынка?
Никита побледнел.
– Катя, прекрати! – он шагнул вперед. – Любовь Ивановна, простите ее, она не в себе…
– А ты молчи! – взвизгнула Катя, оборачиваясь к жениху. – Ты же сам говорил, что твои родители… снобы! Что они меня с лупой разглядывали! Боялся, что им не понравится будущая свекровь с запахом соленых огурцов?
– Я этого не говорил! – покраснел Никита. – Я сказал, что они… специфические люди. Но я никогда не предлагал обманывать твою мать!
Любовь Ивановна слушала их перепалку, и внутри у нее все обрывалось. Боль была такой острой, что хотелось просто развернуться и бежать. Но она заставила себя стоять на месте.
– Ты мне врала, Катя? – тихо, но отчетливо спросила она, когда воцарилась тишина. – Ты взяла мои деньги, которые я копила тебе на свадьбу, и врала?
– Да какая разница! – отмахнулась Катя. – Ну, взяла. Тебе жалко, что ли?
– Нет. Не жалко. Но ты взяла их, чтобы праздновать тайком от меня, так? Ты посчитала, что я недостойна быть на твоей свадьбе?
– Мама, перестань! – Катя перешла на крик. – Я сделала то, что должна была! Я не хочу, чтобы вся жизнь, которую я строила здесь, в этом городе, все, чего я добилась сама, пошло прахом из-за того, что моя мама продает укроп!
В комнате снова стало тихо. Любовь Ивановна смотрела на дочь. На ее идеальную укладку, дорогое платье, злое, искаженное лицо. И вдруг увидела в ней не свою Катюшу, а чужую, холодную, расчетливую женщину.
– Деньги верни, Катя, – ее голос был спокойным и твердым. – Те, что я на свадьбу твою копила.
Катя опешила.
– Что? Зачем?
– Я не на ложь их собирала, – негромко, но с огромным достоинством произнесла мать. – Мне стыдно, что мои деньги будут на этом вашем… празднике вранья. Верни.
– Да забирай! – Катя рванула к сумке, выхватила пачку купюр и швырнула их на стеклянный журнальный столик. Деньги веером разлетелись по полу. – Думаешь, я без твоих копеек не обойдусь? Вали давай отсюда со своими нравоучениями!
Любовь Ивановна медленно, не сгибаясь, опустилась на колени и стала подбирать купюры. Одну за другой. Никита бросился ей помогать, но она жестом остановила его. Собрав все, она так же медленно поднялась.
– Счастья тебе, дочка, – сказала она, глядя Кате прямо в глаза. – Надеюсь, ты его заслужила.
Она развернулась и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.
***
Прошло два месяца. Любовь Ивановна больше не ждала звонков. Герань на подоконнике цвела так же пышно, на клеенке все так же стояла чашка с чаем. Но что-то неуловимо изменилось. Из квартиры ушла надежда.
Однажды вечером, когда она уже собиралась ложиться, телефон все же зазвонил. Незнакомый номер.
– Алло.
– Мам… привет. Это я, Катя.
Любовь Ивановна молчала. Она не знала, что сказать.
– Как ты? – голос дочери в трубке был незнакомым – приглушенным, надтреснутым.
– Нормально. Работаю. Ты чего хотела?
– Я… мам… Мы с Никитой разошлись.
Женщина присела на край дивана.
– Как разошлись? А свадьба?
– Свадьба… была, – Катя всхлипнула. – Только она всем поперек горла встала. Его родители на меня смотрели так, будто я пустое место. А Никита… Он после твоего прихода изменился. В тот вечер он сказал, что не может смотреть на меня. Что не может жить с человеком, который так поступает с собственной матерью. Мы поженились, но это был ад. Через месяц он подал на развод.
– Мам… – Катя плакала уже в голос. – Я была не права… Я такая дура… Понимаю, что я тебя обидела. Очень сильно. Простишь меня?
Любовь Ивановна смотрела в темное окно, за которым падал первый снег. Слезы медленно катились по ее щекам, но голос оставался ровным и тихим. Она простила дочь в ту же секунду, как вышла из ее квартиры. Простила, потому что мать не может не простить. Но прощение не склеивает разбитую чашку.
– Прощаю, Катюша. Конечно, прощаю. Только дочкой ты мне быть перестала.
